09 Марта / 2021

Наталия Мазур — о творческой судьбе Лео Стайнберга

В нашем издательстве вышла книга «Другие критерии. Лицом к лицу с искусством ХХ века», написанная одним из самых значительных искусствоведов второй половины ХХ века Лео Стайнбергом. Публикуем вступительную статью Наталии Мазур, профессора Европейского университета в Санкт-Петербурге, — о том, как сложилась творческая судьба Лео Стайнберга.

Когда в январе 1945 года Лео Стайнберг впервые ступил на американскую землю, во временном удостоверении личности, выданном ему британскими властями, было написано «русский». Для семьи Стайнбергов, а вернее, Штейнбергов, США стали четвертой страной, в которую им пришлось перебраться за четверть века, и первой, согласившейся дать им гражданство. Полноценный паспорт, позволявший свободно перемещаться по миру, Лео Стайнберг получил в тридцать лет, став в 1950 году гражданином США.
Он родился в Москве 9 июля 1920 года и был назван Львом Соломоном. Его отец Исаак Нахман Штейнберг (1888–1957) и мать Анна Эссельсон (1890–1954) принадлежали к тому же необычному поколению русских евреев, что и Мандельштам, описавший его в Шуме времени. Воспитанные в почтении к иудаизму, получившие хорошее европейское образование, они всей душой приняли русскую культуру. Стайнберг с мягкой иронией говорил о свойственном его семье «типично русском отношении» к мировой литературе: «они признавали, что Гомер, Данте и Шекспир были людьми небесталанными, но не соглашались ставить их в один ряд с Пушкиным, Гоголем, Толстым и Достоевским». Даже в эмиграции в Германии старшие Штейнберги продолжали говорить между собой по-русски и только с детьми переходили на прекрасно известный им немецкий.
В русской культуре это поколение выделило и впитало нравственный императив, особенно ярко проявившийся в народничестве и толстовстве. Исаак Штейнберг был родом из Двинска (Динабурга, Даугавпилса или «Города Эн» Леонида Добычина). Благодаря блестящим способностям и гимназической золотой медали он попал в небольшое число евреев, допущенных к обучению в Московском университете, поступил на юридический факультет и увлекся идеями социалистов-революционеров. Его политическая активность быстро
закончилась арестом и приговором к трехлетней ссылке в Сибирь. Родственникам удалось выхлопотать взамен высылку на четыре года за границу. Исаак вместе с младшим братом Ароном, будущим философом, отправился учиться в Гейдельберг. Вернувшись в Россию доктором права, он был избран в Государственную думу, спасал от голода и тифа евреев, безжалостно выселенных из прифронтовых районов в начале Первой мировой войны (помогавшая ему молодая жена сама чуть не умерла от тифа). После Октябрьской революции во время недолгого союза между большевиками и левыми эсерами Исаак Штейнберг полгода занимал пост наркома юстиции. Ему чудом удалось избежать репрессий, настигших других лидеров левых эсеров, и в 1923 году вместе с семьей уехать в Германию. Десять лет спустя, спасаясь теперь уже от нацистов, Штейнберги перебрались в Англию. К тому времени Исаак и Арон стали активными участниками еврейского движения. Стайнберг считал, что его отец был неисправимым идеалистом во всех своих начинаниях, ни одно из которых не увенчалось успехом — будь то борьба с тюремной системой в большевистской России или попытка основать еврейские поселения в Австралии, где он застрял на всю Вторую мировую войну, оставив семью в Лондоне.
Стайнберг вспоминал об отце с иронией, которая подпитывалась неизбытой юношеской обидой на то, что тот не понимал его любви к искусству, считая ее непозволительной роскошью в мире, где так много социальной несправедливости. Впрочем, несмотря на все разногласия с отцом, Стайнберг признавал, что тот оказал определяющее влияние на его отношение к искусству:

Думаю, что я впитал отцовскую нелюбовь к гедонизму, и, хотя я получаю удовольствие от искусства, хотя оно приносит мне безграничное наслаждение, я не знаю, как об этом писать. Я ничего не могу написать о произведении искусства, пока не найду такой точки зрения, которая придает духовное или моральное оправдание его существованию.

Прежде чем заняться художественной критикой, Стайнберг попробовал себя в других профессиях (эти попытки он называл «фальстартами»). В юности он хотел стать художником и в 1936 году поступил в Школу искусств Слейда при университете Лондона (Slade School of Art). Он вспоминал, что «в 1930-х годах эта школа была провинциальным болотом. Мы все (или по крайней мере я) пытались рисовать, как Энгр, как если бы Энгр был последним словом в живописи. Я восхищался Дега, но это был уже модернизм. Я очень рано увлекся Пикассо, но Пикассо, Матисс, кубизм — тогда всё это считалось политикой». Возможностей для знакомства с современным искусством в Англии 1930–1940-х годов было немного; в Германии двенадцатилетним мальчиком Стайнберг знал имена главных немецких художников-экспрессионистов, написал свою первую критическую статью в детскую стенгазету о творчестве Кете Кольвиц и даже вручил ее самой художнице, знакомой с его родителями по социалистическому движению. После отъезда из Германии Стайнберг вновь увидел работы
немецких экспрессионистов только в Нью-Йорке в 1945 году. В лондонской Галерее Тейт, главном английском музее современного искусства, в 1930–1940-х годах покупали и выставляли поздних английских импрессионистов, тогда как Пикассо, Матисс, Бранкузи и Мондриан считались «слишком легковесными». В итоге, приехав в Америку, Стайнберг понял, что только что полученное им художественное образование безнадежно устарело, и отказался от планов стать художником. Однако его навык рисовальщика был так хорош, что в 1960-х он преподавал параллельно с историей искусства рисунок с натуры. А для его искусствоведческих работ взгляд профессионального художника оказался ценным подспорьем: Стайнберг рассказывал, что, изучая Тайную вечерю Леонардо и Страшный суд Микеланджело, он зарисовывал по многу раз каждую фигуру, чтобы лучше понять замысел художника. Профессиональное
владение теорией и практикой рисунка отразилось во многих статьях, вошедших в «Другие критерии».

Следующим «фальстартом» стали надежды на литературную карьеру. Литература была семейной страстью Штейнбергов: отец считал, что Этика Спинозы прекраснее любой оперы, дядя посвятил свою жизнь изучению Достоевского, а тетушка Эстер (сестра матери) во всех скитаниях сберегла томики Бодлера и Верлена, купленные в юности в Париже (после ее смерти их бережно хранил сам Лео). Первым литературным языком Стайнберга был немецкий; он предпочитал читать на нем и в Англии, язык и культура которой вначале казались
ему глубоко чуждыми. Его отношение к Англии переменилось после того, как однажды, возвращаясь из библиотеки на велосипеде с ранцем, полным немецких переводов Диккенса, он рассыпал книги по мостовой — под колеса ехавшего следом автобуса. Мальчик был потрясен, увидев, как автобус бережно объехал книги, не повредив ни одной, и решил, что страна, в которой так обращаются с книгами, заслуживает уважения (эту историю в его воспоминаниях оттеняет рассказ о том, как 10 мая 1933 года дядя Арон повел его смотреть на нацистские костры из книг). Стайнберг влюбился в английскую литературу, забросив ради нее остальные языки (кроме русского и немецкого он к тому времени знал иврит и идиш). Он заучивал наизусть десятки сонетов Шекспира, первые песни Потерянного рая Мильтона и целые страницы прозы Стерна и Де Квинси, а потом по совету дяди Арона прочел Улисса и Поминки по Финнегану Джойса и решил, что так и только так нужно писать по-английски. Он оттачивал свой стиль, добиваясь совершенства интонации в прозе, как если бы это были стихи.

В интервью он полушутя говорил, что профессиональные искусствоведы относились к нему с подозрением, не веря, что серьезный ученый может так хорошо писать.

Читателей «Других критериев» ждет не только интеллектуальное, но и литературное удовольствие, нисколько не ослабевшее в русском переводе. Но даже блестящее знание английского языка и литературы не помогло Стайнбергу прижиться в Англии, где он продолжал ощущать себя чужаком. В Америке таких проблем у него не было, и хотя первые годы он жил в бедности, перебиваясь литературной поденщиной и переводами с идиша, он немедленно начал ходить в музеи — Метрополитен, МoМА — и постепенно окунулся в художественную жизнь Нью-Йорка, интернациональную и открытую как никогда. Многие из работавших тогда в Нью-Йорке художников были эмигрантами из Европы, знавшими, как и Стайнберг, вкус дантовского «хлеба изгнанья», а у некоторых американцев был за плечами военный опыт. Стайнберг подружился с художником Полом Браком, который познакомил его с Францем Клайном и Марком Ротко.
Судьба Ротко была похожа на судьбу Исаака Штейнберга: сын ортодоксального еврея-марксиста из Двинска и сам убежденный «левак», говоривший на идише и на русском, Ротко был носителем близкого Стайнбергу представления о социальной роли искусства; Лео с восхищением вспоминал, как Ротко отказался от очень выгодного заказа для дорогого ресторана в гостинице «Four Seasons», решив, что это неподходящее место для его картин.
Американское послевоенное искусство было насыщено социальным напряжением и стремлением изменить мир к лучшему, понятными и близкими Стайнбергу. Трудность, однако, заключалась в том, что в 1940–1950-х годах в американской системе ценностей искусство всё еще стояло очень невысоко. Пуританская мораль и рационалистическое мышление, лежащие в основе американского этоса, запрещали наслаждаться искусством и мешали воспринимать его всерьез. В статье «Другие критерии» Стайнберг цитирует заметки об искусстве, напечатанные в экономическом журнале Fortune в 1946 и 1955 годах.
В первой из них 57-я улица Нью-Йорка названа «одним из самых жуликоватых и коварных базаров в мире». Во второй мир искусства
описан как рынок инвестиций, аналогичный фондовой бирже. Движение от экзотического базара к фондовому рынку указывало на постепенное принятие искусства, возможное при одном условии: искусство должно подчиниться американской системе ценностей, а не наоборот.
Из этого же глубинного недоверия к «просто искусству» исходили и сами американские художники. По словам Стайнберга,

американское искусство после Второй мировой войны немыслимо без этого освобождающего стремления за рамки
искусства. <…> „Выход за рамки искусства“ не только убеждает отдельных художников в том, что их работа чего-то стоит, но и является условием существенной новизны.

«Не искусство, а действие», «не искусство, а работа», «не искусство, а хеппенинг»… — новаторская природа очередного художественного
движения доказывалась все новыми оправданиями для существования искусства, неизменно лежащими за пределами эстетики. Самый влиятельный американский критик середины ХХ века Клемент Гринберг не хотел принимать в расчет эту специфическую черту американского этоса, считая достаточным оправданием для искусства авангарда его разрыв с буржуазной моралью. Он настаивал на том, что лучшее современное искусство — это абстрактное искусство, и чем меньше в нем содержания, тем в большей степени оно является искусством. Такая позиция не помогала американским художникам преодолеть разрыв с обществом. Возможно, понимание этой опасности
и подтолкнуло Стайнберга выступить с двумя критическими статьями, в которых он защищал право искусства на содержание. Первую из них — «Два острия художественной критики» (1952) — он впоследствии считал невыносимо претенциозной и даже отказывался включать ее в список своих опубликованных работ. Но если не раздражаться на безапелляционность, простительную дебютанту, то мы заметим, что в этой статье постулирован тот подход к совокупному анализу формы и содержания произведения искусства, которому Стайнберг будет
следовать и в критике, и в науке. Он описал его при помощи диаграммы: «Обозначим как круг те силы, которые мы принимаем за чистую жизнеспособную форму. Представим себе теснящиеся вокруг него и стремящиеся пересечься с ним круги. Пусть эти пересекающиеся друг с другом круги одновременно обозначают религиозные убеждения, пропаганду, визуальный и вербальный репортаж, проекцию символов, изгнание бесов, исповедь, желание показать себя и прочие внеэстетические импульсы, которыми питается любое художественное начинание». Ошибка формалистской критики, по мнению Стайнберга, заключалась в том, что она оставалась в пределах
внутреннего круга, в то время как задачей интерпретатора искусства является поиск связей между художественной формой, рожденной творческой силой, и питающими ее импульсами.
Второй статьи под названием «Глаз как часть разума» (1952)
Стайнберг тоже немного стеснялся, но всё же включил ее в «Другие критерии», «засунув поглубже, чтобы не привлекала внимания». Много лет спустя он лаконично заметил, что в этой статье хотел доказать, что «абстрактное искусство не так абстрактно, как принято думать, а классическое искусство намного более абстрактно, чем мог бы подумать Клемент Гринберг». Хотя имя Гринберга в ранних статьях Стайнберга упомянуто не было, тот понял, что на его авторитет покушаются, и в статье «Абстракция и репрезентация» (1954) объявил Стайнбергу и другим молодым критикам, что его интересует исключительно вопрос о том, хорошо или плохо рассматриваемое им искусство, а «так уж получилось, что в наши дни лучшее искусство всё больше и больше тяготеет к абстракции».
Стайнберг ответил на это самоуверенное заявление без малого двадцать лет спустя — в статье о Родене в «Других критериях»: «Мне представляется, что формализм редко может служить мерилом качества, если вообще может. По крайней мере, в исторической перспективе он был не столько средством обособления эстетического фактора от всех стилей и проявлений искусства, сколько вкусовым предпочтением одних стилей другим. Формалистская критика почти всегда увлеченно и страстно отстаивает конкретную группу работ». В середине 1950-х Стайнбергу не хватало авторитета для такого ответа
тогдашнему законодателю американской критики (а заодно и арт-рынка). Он перешел от спора об общих принципах к полемике о конкретных художниках, благо для этого у него появилась постоянная площадка — журнал Arts Magazine, главный редактор которого Хилтон Креймер предложил ему писать ежемесячные обзоры самых ярких выставок Нью-Йорка. Стайнберг с блеском применил свой метод в первой статье о «Женщинах» де Кунинга, опубликованной в ноябре 1955 года. Ему удалось объяснить возмущенной или обескураженной публике смысл этих картин — задача, которой пренебрегли критики формальной школы, предпочитавшие рассуждать о том, как в картинах де Кунинга движение к абстракции примиряется с остатками фигуративности. Стайнберг увидел в этих огромных и, на первый взгляд, безобразно-нелепых фигурах аналог «Венер» палеолита — «первое появление женщины, не окутанное сетями страха и желания <…> Как Виллендорфская или Ментонская Венера, она [Женщина де Кунинга] вся состоит из примитивного тепла и изобилия; как и они, она стоит огромная, нелепая и готовая к совокуплению <…> Она — текучая среда, осязательный образ, данный новорожденному, память о податливой плоти любовницы, суккуб, тяготящий блуждающее сознание сна <…> она — сила, слишком всеобъемлющая и непосредственная, чтобы ее можно было наблюдать и отображать
посредством контролируемого навыка». В полуабстрактных формах де Кунинга Стайнберг распознал множество импульсов (на диаграмме это были бы круги, пересекающиеся друг с другом и с центральным кругом формы), выразителем, а не исключительным носителем которых стал художник. Стайнберг упомянул только одну деталь биографии де Кунинга — его голландское происхождение, но она позволила вписать художника в традицию североевропейской живописи, не боявшейся
изображать человеческое тело таким, какое оно есть.
Однако применить этот метод к герою его следующей статьи оказалось не так уж просто. Во-первых, картины Джексона Поллока были чистой абстракцией (не зря же Гринберг считал его самым значительным художником своего поколения), а, во-вторых, ценители его таланта слишком уж настаивали на том, что личное знакомство с Поллоком является необходимым условием понимания его творчества. Иными
словами, главный смысл картинам Поллока придавала его личность. Для Стайнберга это был крайне тревожный симптом. Выдающийся художник (а творческая мощь Поллока поразила Стайнберга) не стремился выразить страхи и чаяния своего времени и не рассчитывал на понимание публики; он писал для других художников и узкой кучки ценителей. Стайнберг скрыл свои опасения за остроумным сравнением современного художника со средневековым алхимиком, о котором даже его покровители не могли толком сказать, чем он занят. Но за этой шуткой стояла нешуточная тревога о судьбе современного искусства и его зрителей.
В следующих статьях Стайнберг отступил на шаг назад, словно для того, чтобы еще раз проверить границы применимости метода на более благодарном материале, и написал несколько статей о европейском искусстве модернизма, которое покупали и выставляли МоМА и галереи Нью-Йорка. Он уточнил свое отношение к биографическому подходу в статье о выставке Жюля Паскина (декабрь 1955), который перенес модель романтического жизнестроительства в эпоху декаданса. На примере Паскина было особенно хорошо заметно, как
знание биографии художника (а не личное знакомство с ним)
помогает анализу формы.
В статье о «Кувшинках» Клода Моне (февраль 1956) Стайнберг размышлял о том, как художник, чье имя прочнее всего ассоциировалось с рождением импрессионизма, в начале ХХ века предвосхитил идеи абстрактного искусства, создавая пространственные иллюзии, которые заставляют зрителя позабыть о силе тяжести и свободно парить в пространстве. Из размышлений о «Кувшинках», по-видимому, родилась его концепция «планшетной живописи» Роберта Раушенберга и других художников-абстракционистов 1950-х годов, отказавшихся от традиционного соотношения между предполагаемым положением зрителя, плоскости картины и тем, что она репрезентирует, будь то кровать или кусок дерна.
Стайнберг отстаивал преемственность между модернистским искусством начала ХХ века и абстрактным искусством. Он находил элементы абстракции в картинах Моне и скульптурах Родена, с одной стороны, и признаки антропоморфной формы и гуманистического содержания в абстракционизме — с другой. В нефигуративных скульптурах каталонца Хулио Гонсалеса (март 1956 года) он увидел выражение красоты человеческого движения, а в геометрических
абстракциях Фрица Гларнера (июнь 1956) — «кинестетическое
восприятие городской жизни, двигательный образ суеты в час пик». Он использовал все свое литературное мастерство, чтобы описать ощущения от работы с цветом в абстрактных картинах Филипа Гастона (июнь 1956). Он снова и снова задавался вопросом, который, как он считал, «следует адресовать любой абстрактной картине: о чем она?».
Лучше всего ему удалось ответить на этот вопрос применительно к творчеству Джаспера Джонса. Этот художник работал в основном с предметами, то есть ушел еще дальше от классической живописи, чем Поллок. После посещения его первой персональной выставки в 1958 году Стайнберг испытал ощущение потери или нехватки чего-то, и этим чем-то была вся предшествующая традиция живописи, построенная на создании иллюзии. Однако, порвав с иллюзионистской составляющей традиции, Джонс не отказался от другого ее элемента, столь важного для Стайнберга, — от гуманистического содержания.
Его картины напомнили Стайнбергу об «отсутствии человека в созданной им самим среде. <…> картины Джаспера Джонса производят такое же впечатление, какое производит до боли знакомый мертвый город. Остались только вещи, созданные человеком знаки, которые в его отсутствие стали просто объектами». Стайнберг вновь упомянул только одну деталь из биографии художника — его демобилизацию из армии в 1952 году, но она позволяла понять, что за плечами Джонса война в Корее, и придавала новый смысловой оттенок его Мишени и Флагу.
Сходный социальный заряд привлекал Стайнберга и в других художниках послевоенного поколения:

Страдающие люди, которые населяют картины Дюбюффе, — это грубые, созданные человеком граффити, и их реальность берет начало как в материальной плотности поверхности, так и в эмоциональном давлении, направлявшем руку художника. Рисунки Класа Олденбурга, выражаясь его же словами, «подхватывают „уродство“, подражая каракулям и узорам уличных граффити. Они прославляют иррациональность, разделение, насилие и чахлую экспрессию — дурную витальность городских улиц.

Ежемесячные обзоры Стайнберга пользовались большим успехом: в 1956 году он получил за них награду от College Art Association. И тем не менее он ушел из Arts Magazine, не проработав там и года. Объясняя интервьюерам спустя много лет, почему он оставил профессию художественного критика, Стайнберг приводил разные причины. Он говорил о невозможности оценить за один день или даже месяц картины, на создание которых ушел не один год. Он жаловался на то, что статус профессионального критика мешал ему дружить с художниками и чувствовать себя своим в их мире. Он ссылался на то, что работа над диссертацией требовала много времени и сил. Заметим, однако, что такие важные статьи, как «Современное искусство
и затруднительное положение его зрителей и Джаспер Джонс: первые
семь лет его искусства», он написал в начале 1960-х годов, а статья «Другие критерии» основана на лекции, прочитанной в МоМА в марте 1968-го. Статьи о Джаспере Джонсе, Пикассо и Родене написаны в той же узнаваемой манере, что и академические работы Стайнберга: скрупулезный анализ формы сочетается здесь с оригинальными и проницательными наблюдениями о ее связи с содержанием и с точечными, но всегда значимыми отсылками к биографии художника. В 1960-х годах Стайнберг обладал достаточным авторитетом, чтобы не ограничивать себя в объеме статей и не торопиться с их публикацией.
Главную причину его ухода из художественной критики, скорее всего, нужно искать в его отношении к поп-арту, пришедшему на смену абстрактному экспрессионизму. Стайнберг говорил: «что-то в том влиянии, которое творчество Уорхола оказывало на культуру, было мне неприятно, и я так и не смог преодолеть это чувство. Уорхол — не тот художник, чьим твор- чеством я готов восхищаться. Я знаю немало умных людей, которые говорят, что Энди Уорхол и Йозеф Бойс, возможно, самые значительные художники конца ХХ века. Но тут я выхожу из игры. Я перестаю понимать внутренние мотивы этого искусства, я не сочувствую им и не отождествляю себя с ними». В финале статьи «Другие критерии» говорится:

Углубляющиеся вторжения искусства в сферу неискусства все больше отчуждают знатока по мере того, как искусство изменяет ему и переходит на чуждые территории, оставляя старые надежные критерии властвовать над выветренной равниной.

Стайнберг предпочел остаться в сфере, тем более что выработанные им критерии анализа отлично работали применительно к искусству старых мастеров и модернизма.
Более того, оказалось, что в американской истории искусства сложилась ситуация, очень похожая на положение дел в критике. Об этом Стайнберг писал летом 1969 года в статье «Объективность и сужающееся „я“» — единственном включенном в «Другие критерии» тексте, который не имеет отношения к искусству ХХ века. Если в американской художественной критике ему пришлось бороться с формалистами, игнорировавшими содержание произведения искусства и личность его создателя, то в искусствознании он отстаивал субъективность интерпретации, без которой наука об искусстве рискует превратиться в навык каталогизации музейных экспонатов.
Субъективность в понимании Стайнберга означала не только право на интерпретацию содержания произведения искусства, но и внимание к создавшему его субъекту, а также вопрос о том, как художник учитывал субъективность зрителя. Последний феномен Стайнберг открыл для себя в 1957 году в Риме, где, стоя перед созданиями Караваджо и Бернини, он понял, что они учитывали реальное положение зрителя в пространстве и исходя из этого положения конструировали его визуальный и эмоциональный опыт — так же, как это делали Моне и Роден. Чуть позже он обнаружил, что Рафаэль в Лоджиях Ватикана работал с точкой зрения зрителя, как современный кинооператор, а Леонардо в «Тайной вечере» сумел придать пространственному изображению временную протяженность. Искусство старых мастеров снова оказалось гораздо ближе к современности, чем полагал Клемент Гринберг. Во время очередной поездки в Европу в 1968 году Лео встретился в Лондоне с дядей Ароном, который, услыхав, что племяннику без малого пятьдесят, грустно покачал головой и сказал: «Если ты ничего не добьешься, пока тебе нет пятидесяти, считай, что этот поезд ты упустил навсегда». После этого
разговора Стайнберг круто изменил свою жизнь: разделался с неудачным браком, снял на Манхэттене маленькую квартиру почти без мебели, которую назвал «белой кельей», и погрузился в работу. В его жизни появилась чудесная помощница — Шейла Шварц: она начала с ним работать еще студенткой в качестве литературного секретаря, а в конце концов стала главной хранительницей его наследия. Спустя четыре года вышли работы, подводившие итог одному этапу в жизни Стайнберга и открывавшие другой: сборник «Другие критерии», монографическое исследование «Авиньонских девиц» Пикассо и первый вариант книги о «Тайной вечере» Леонардо.
А впереди его ждало еще сорок лет увлекательных исследований истории искусства и замечательных открытий.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

02 Марта / 2021

Отрывок из книги «Птицы, искусство, жизнь: год наблюдений»

#отрывок

Ранняя весна — ожидание, как верно подметила Кио Маклир в своей книге-дневнике наблюдений за собой и окружающей природой. Пока мы все ждем, когда растает снег, предлагаем замедлиться и прочитать небольшой фрагмент о том, как ожидание приносит то разочарования, то нежданные дары.

Kогда я ждала, была ранняя весна. Зеленые ростки подснежников и первая выставка крокусов. Самое время для оптимизма, а у меня настроение почему-то совсем другое. Мы с музыкантом сидели в семейном ресторане в Хай-парке. Несколько недель погода была мрачная. Грязные снежные валы, тянувшиеся вдоль улиц, начали подтаивать. И теперь проезжую часть покрывало некое вещество наподобие смеси для коктейля «Маргарита» — только серое.
Обычно наши разговоры доставляли мне удовольствие: разливались широко, разветвлялись, медлили. Дружба — это когда медлишь прощаться. Тебе требуется то чувство времени и то чувство выключенности из времени, которые нужны для посиделок с друзьями, а значит, неудивительно, что уже несколько лет меня влекло к мужчинам помоложе, обычно к тем, кто был младше меня на несколько лет, не нес семейных обязанностей и не полагал, что за каждую минуту — да что там, за каждую секунду — надлежит отчитываться перед собой.
Но в тот момент музыкант произносил детальнейшую тираду о каком-то человеке, который его взбесил на интернет-форуме бёрдеров. О человеке, которого я не знаю, с которым я никогда не познакомлюсь. Я откинулась на спинку стула, дожидаясь, пока он договорит, фальшиво изображая терпение, заставляя себя оторвать взор от сахарницы, подмечая бесшумные взмахи стрелок на часах, висящих на стене напротив меня.
Таково было изнурительное напоминание о том, что ни одна индивидуальность не идеальна: всплыло, что музыкант, как и все на свете, под настроение бывает вспыльчив и зануден, а я — такой друг, который дуется и нетерпеливо ерзает, и вообще я ничуточки не умею «медлить» без нервозности.

Чувство времени у меня обострилось, и я выбежала из ресторана, чтобы забрать восьмилетнего сына из школы. И хотя в последнюю минуту поднажала, чтобы не опоздать, опоздала всё равно. За эти десять минут ожидания сын упал на бугристом льду и порезал подбородок. Kогда я его отыскала, он шел один по мерзлому полю, волоча за собой тяжелый рюкзак. Kрови я издалека не заметила, но сразу же заметила, что идет он как-то не так. Он шел трагически, потрясенно — словно начинающий пилот, только что разбивший самолет где-то в бесплодных просторах Арктики. Я подбежала, села на корточки, прижав его к себе, осмотрела рану; сын стонал, и его слезы падали на землю. Порез был глубокий, так что я взяла сына в охапку и повезла в ближайшую больницу. Стоны, в тесном салоне автомобиля ненадолго переросшие в неподобающий ор, умолкли, едва мы вошли в дверь переполненного отделения экстренной помощи. Сын здесь уже бывал и знал порядок действий.
Запах спирта — от него чихаешь, как от пыли, пышногрудая медсестра с голубыми блестками на веках, виниловая обивка стульев — цвет «жженый апельсин», подросток со сломанной лодыжкой и шрамом под глазом сует в рот целый шоколадный батончик, тощая девушка с тощей сумочкой в руках, седая женщина с заклеенным глазом, мужчина средних лет в инвалидной коляске пьет апельсиновый сок через длиннющую соломинку, телевизор, по которому идет «Принц из Беверли-Хиллз», уборщица, неустанно вытирающая пол дочиста, неописуемый желтовато-бежевый цвет стен… Часы шли, и мы изобретали новые позы для сидения, в животе у нас бурчало, в горле пересыхало. Мы съели миндаль — я его носила с собой в рюкзаке. Потом совершили набег на торговый автомат — добыли пару сникерсов и чипсы «Сан».
Сына разморило. Выражение «Нервничаю, но готов ко всему» на его лице размыла скука, он раскинулся у меня на коленях, подложив руки под голову вместо подушки. Я попросила прощения за то, что приехала за ним так поздно. «Нельзя было до этого доводить», — сказала я. Он глянул на меня снизу вверх, непонимающими глазами. Я приподняла его руки, а потом ноги, свернула его у себя в объятиях, как матрас. Нетрезвая женщина — судя по ее виду, она недавно имела неравный бой со стеной — ласково улыбалась нам. На лбу и носу у нее были синяки и пластырь, на губах — импасто из губной помады оттенка ржавчины. Я улыбнулась ей в ответ. В комнате было полно народу. Нас всех объединяло одно — ожидание.
Моего сына вызвали по имени. Убаюканный усталостью и неспешным, успокаивающим тоном врача, он не особо-то и ворчал перед тем, как подставить подбородок под шприц для заморозки. Я держала сына за ноги, пока доктор накладывала швы на подбородок, одергивая замороженную препаратом кожу, а потом держала сына за руку, когда он бойко прощался с медсестрами и врачами. («До скорого свидания!» — сказал он. «Боже упаси!» — ответили они). У него был прилив эндорфинов и приступ ностальгии. Это было уже второе неудачное падение за полгода, причем оба раза — не с размаха. Просто стоял и вдруг упал.

Ночью, лежа в кровати, в ноль часов сорок минут я вдруг услышала с первого этажа, что сын бродит по комнате, включает весь свет. «Нервничаю, — сказал он, когда я зашла в комнату, где было светло, как во дворце спорта. — Не хочу больше падать». Я вспомнила, что у меня есть мешочек с китапенас — гватемальскими куколками утешительницами, отыскала: он лежал в сундучке для украшений, под пачкой нераспечатанных писем. Мой сын верит в волшебные средства от невзгод. Я дала ему трех крошечных кукол в крошечных одежках, он уложил их на ладонь, как в колыбель, и нашептал каждой одну из своих тревог — всем разные. Kогда он снова заснул, я легла, думая об этих нераспечатанных конвертах: семь штук, накопились за двадцать лет, отец вручал мне очередное запечатанное письмо всякий раз, когда ложился в больницу. В каждом — всё, что мне следует знать, все, кого мне следует известить… «так, на всякий пожарный…». Я шепнула каждому конверту отдельное желание: «Лучше бы ты был объяснением в любви. Лучше бы ты был билетом в Италию…»

Ничего не происходит,
никто не приходит,
никто не уходит, ужасно!
СЭМЮЭЛЬ БЕKKЕТ
«В ожидании Годо»

Ждать припоздавших друзей. Ждать в очереди в кино. Ждать телефонного звонка. Ждать почтальона. Ждать в очереди в магазине. Ждать в пробке. Ждать поезда. Ждать самолета. Ждать начала спектакля после третьего звонка. Ждать в чужой стране. Ждать родов. Ждать неповоротливых малышей. Ждать одряхлевших родителей. Ждать, что что-нибудь пойдет не так. Ждать в приемной врача. Хроническая болезнь — только и делаешь, что ждешь. Упадок государственного здравоохранения — тоже. Ждать мессию. Ждать своей очереди в «листе ожидания». Надеяться и ждать, ждать и надеяться. Ждать в детстве. Ждать, когда наконец вырастешь. Ждать в старости. Ждать выздоровления. Ждать следующего инсульта. Ждать дня, когда тело испустит дух. Ждать вдохновения. Ждать, как ждет земля, в седьмой год оставленная в покое. Ждать, не думая ни о чем и чего только ни передумав. Ждать, пережидая грозу. Ждать, пока выглянет солнце.

Перевод: Светлана Силакова

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

26 Февраля / 2021

6 вопросов Кио Маклир

#Q&A с автором

Представляем вашему вниманию новую рубрику в Журнале издательства — «Q&A с автором». Нам всегда было интересно поговорить с нашими авторами не только о книгах, которые мы издали, но и расспросить их о писательских ритуалах, что они любят читать, что такое литература и как можно спасти мир. Поэтому решили создать свой «опросник Пруста». Первой на вопросы нашей анкеты ответила канадская писательница Кио Маклир, автор книги «Птицы, искусство, жизнь: год наблюдений».

Что вы почувствовали, когда узнали, что ваша книга выйдет по-русски?

Я очень обрадовалась. Всегда хотела побывать в России. Мой отец был военным корреспондентом, и его чуть не отправили в Московское бюро «Си-би-си» (наша национальная общественная телерадиокомпания) сразу после моего рождения. Я часто представляла себе альтернативный сценарий своей жизни.

Что такое, с вашей точки зрения, литература? Как она выглядит сегодня?

Я бы дала литературе широкое определение. В нее входит всё: и традиционная новелла, и современные комиксы. Мне также интересны нереализованные истории — литература, которой никогда не было. Замечательная писательница Тилли Олсен целую книгу посвятила «безмолвию» в истории литературы. Безмолвие часто связано с трудностью достижения чувства умиротворения, особенно для женщин.

Когда вы поняли, что слово обладает силой?

С раннего детства я замечала, как эта сила возникала у моего англоговорящего белого отца, и — часто в один и тот же момент — силы слова была лишена моя мать-японка, не владеющая свободным английским.

Как вы пишете? Есть ли у вас особые рабочие приемы или писательские ритуалы?

Я слушаю музыку, особенно ту, что создает подходящую атмосферу. В последнее время я слушаю Элис Колтрейн и Рюити Сакамото. Когда мне надо сконцентрироваться, я слушаю Баха. Вообще, я скрытный человек, когда пишу, и работаю в подвале своего дома! Я суеверна и не могу рассказывать о том, над чем работаю, пока не буду уверена в этом проекте.

Ваша любимая книга или автор?

Джон Бёрджер. Я всегда возвращаюсь к нему, а благодаря его влиянию и к другим радикальным силам: Теджу Коул, Али Смит, Майкл Ондатже, Макс Портер.

Достоевский считал, что красота спасет мир, а что, по-вашему, спасет мир?

Воображение, помогающее совладать с тем, что кажется неизбежным или фатальным.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

19 Февраля / 2021

Отрывок из книги «Интернет животных»

#Интернет животных #экология

В своей автобиографии Эми Липтрот пишет о том, что технологии помогают нам сблизиться с природой: «В наш онлайн-век мы, жители островов, порой обнаруживаем, что, как бы странно это ни звучало, технологии помогают сблизиться с дикой жизнью». Эта мысль напомнила нам о книге немецкого философа Александра Пшеры «Интернет животных», которую мы издали несколько лет назад. Александр Пшера утверждает, что цифровые технологии являются переходником между человеком и животными и только отказ от дихотомии техника—природа поможет спасти животных от гибели. Публикуем отрывок об охране данных животного мира и позитивных сторонах прозрачности. Дружите с животными!

По мнению критиков, техническое оснащение природы равнозначно цифровому порабощению. Неужели мы действительно хотим превратить всю природу в гигантскую лабораторию данных, предоставленную человеку для эксперимента? Разве не уничтожит тогда человек тот самый источник созидательной силы, что помог бы ему вырваться из тисков цивилизации? Из сказанного выше ясно: интернет животных за счет своего количественного выражения будто бы разрушает то качество, каким природа обладает для мира.

Интернет животных следует за интернетом вещей и тем самым завершает виртуализацию мира. Природа — та единственная сфера, куда интернету до сих пор не было доступа. Природа предлагает единственную возможность отступления перед вездесущей дигитализацией. Это последнее пространство, свободное от данных. Когда мне надоедает интернет, я могу отключить все свои гаджеты и прогуляться по лесу. Чтобы набраться сил. Чтобы проветрить мозги. Чтобы насладиться действительностью. Непосредственность зеленого общения будет нарушена, если посреди леса я начну вглядываться в приложение для смартфона в поисках вальдшнепа или куницы. Не грозит ли нам опасность разучиться видеть? Разве не этому учит нас природоведение: не смотреть, а видеть?

Важно не то, на что мы смотрим, а то, что мы видим

— писал Генри Дэвид Торо, американский мыслитель и натуралист. Разве он не прав?

Чтобы четко осознать опасения критиков по поводу интернета животных, нужно перепроверить три конкретных возражения относительно дигитализации животного мира. Они таковы:

Первое. Интернет чужд природе. Он не относится к природе, это — техника. Занимаясь интернетом, мы занимаемся тем, что природе противоположно: машиной.

Второе. Следуя за интернетом вещей, интернет животных несет в себе опасность тотальной дигитализации. Человек станет пленником собственных изобретений, рабом технических устройств.

Третье. Новая транспарентность природы подвергает животных большой опасности. Прозрачные животные уже не смогут от нас скрыться. Данные животных находятся в открытом доступе. Вместо того чтобы поддерживать подобные начинания, нужно заняться охраной этих данных.

Но ведь именно интернет — это новый зеленый ключ! Однако такой контраргумент поначалу кажется сомнительным компромиссом и попыткой искусственного синтеза. Следует задуматься над другим вопросом: каким образом интернет, совершенно недоступное физическому прикосновению и самое бесчувственное средство коммуникации, может оказаться близким? На первый взгляд Сеть есть полная противоположность любой органике. Но если закопаться поглубже, то натолкнешься на интересные констелляции, на заслуживающие размышлений аналогии, убеждающие в том, что Сеть проявляет органические структурные признаки, а те указывают: все-таки интернет относится к природе.

Ведь даже сама Сеть является «естественной» конструкцией. «Гугл» можно рассматривать как нечто вроде развивающегося и обретающего новые формы эмбриона. Сеть не есть готовая структура, ее рост определяют разветвления и изгибы. И еще Сеть проявляет многие признаки биофильной структуры, точно по формулировке Эдварда Уилсона, впоследствии подробно им доработанной. Сеть — это постоянное обновление всяческих комбинаций, это живая система, всегда способная организовывать себя по-новому, она — как и природа — сложна и непредсказуема. Сеть разветвлена, она сформирована органически, она отображает все те пути и способы, какими умеет организовать себя природа, она в конечном счете является попыткой овладеть всем комплексом информации и ресурсов ради выживания, то есть ставит перед собой ту же задачу, что и любая существующая внутри природы система. Учитывая все эти свойства, Сеть можно считать «естественной» системой. Вот за это мы ее и любим. Интернет тоже удовлетворяет наши биофильные пристрастия.

Сеть имеет то же биофильное происхождение, что и все остальные человеческие деяния, будь то экономического или культурного свойства.

Сеть основывается на биоязыке. В этом и состоит тезис Уилсона: любая человеческая деятельность есть инстинктивная попытка воспроизвести биофильные структуры. Это относится даже к такой области науки, как металлургия. Интернет прочно закреплен в нашей биологической истории. Человек создал его из любви ко всему живому и в попытке подражать всему естественному. Именно поэтому Сеть — идеальный посредник для нового диалога с животными. Она продолжает писать историю природы и составляет часть биофильной революции.

С другой стороны, Сеть превращает нас в крайних биофобов. Она отвлекает нас от контакта с живым окружением. Заняв электронную круговую оборону, она отрывает нас от мира и перенаправляет к другим, замещающим, занятиям. Сеть, как и электронная индустрия развлечений, формирует новую картину болезни. Значит, задача состоит в том, чтобы и Сеть, и все функционирующие внутри нее цифровые технологии — подключенные к Сети передатчики, теги, веб-сайты, блоги, социальные медиа, приложения для смартфонов, wildlife-камеры и т. д. — ввести в расширенную концепцию биофилии, то есть в понимание экологии, способное преодолеть разрыв между природой и техникой, между дикой природой и прогрессом ради интегративного подхода. Речь идет о той новой связи между техникой и природой, которая не сразу готова нам раскрыться, поскольку перегружена культурными наслоениями.Многих людей напрягают даже «умные» холодильники или ботинки, так неужели нам удастся одолеть интернет природы или ввести в быт другие полезные структуры? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит заглянуть в историю интернета. Оснащение животных передатчиками и сбор цифровых данных об их передвижениях относятся, конечно, к новейшей фазе в развитии естественных наук, когда знания о животном мире экспоненциально расширяются и свет проникает во тьму. Но это с одной стороны. А с другой — это знаменует начало новой эры в истории интернета. Сеть устанавливает третий интернет.
Сегодня историю интернета показывают историей чисто технического прогресса. Она якобы состоит из преодоления цифровых вех на пути, из увеличения диапазона частот, интенсивного сетевого покрытия и дальнейшего совершенствования мобильных устройств.

Однако все эти технические достижения отмечают лишь перемены во внутренней жизни интернета, но нисколечко не являются его историей. Подлинную историю интернета стоит трактовать не как чередование инфраструктурных моделей, но как историю спровоцированных им фундаментальных перемен и революций. Каждая новая его фаза в определенном смысле изменила мир. Каждая фаза Сети вызвала смену парадигмы.

Сегодня различаются три фазы в развитии интернета, а тем самым и три важнейших сдвига в жизни общества. Первый интернет — это интернет людей. Он объединяет отдельных людей и группы в профессиональной и частной жизни. Он изменил общество благодаря новым формам коммуникации, участия, интерактивности, обмена и получения информации. До некоторой степени этот первый интернет
по-новому определил то, что мы понимаем под дружбой, отношениями, репутацией и участием в общественной жизни. Своей трансформирующей силой первый интернет обязан в основном социальным медиа. Эти коммуникационные каналы способствовали тому, что люди, прежде вынужденные молчать в условиях авторитаризма, возвысили голос, а это привело к падению политических систем и становлению новой политической реальности. Тем самым интернет показал себя как мощное средство политической координации. Он сгладил основной недостаток внепарламентской оппозиции, в целом обладающей весьма слабыми средствами коммуникации.

Заставив говорить массы, интернет поддержал или
усилил переломные ситуации в обществе.

Второй — это так называемый интернет вещей. Он заставил заговорить самые обычные бытовые предметы. В этом втором интернете предметы оснащены электронными элементами, которые делают их «умными». Второй интернет изменил наш быт. Во-первых, возможностью следить за объектами в движении (это, например, посылки или товары). Но еще больше — проникновением в предметный мир электронных структур, которые способны воспринимать окружение и «вести себя» соответственно. Тем самым обычные предметы утратили свою безжизненную и ограниченную материальность, они стали «умными» говорящими партнерами человека. Как, например, беговые ботинки с чипом, которые сообщают, сколько километров и с какой скоростью
мы преодолели, сколько калорий при этом сожгли. Или как футболка, которая сигнализирует, что мы потеем сегодня сильнее, чем надо бы.
Возникает, правда, вопрос: а присуща ли количественным измерениям своего Я и окружающего мира, помимо технических возможностей, еще и норма культурной необходимости? Проще говоря, зачем нам все это нужно? Почему предметы должны учиться думать и говорить — не лучше бы человеку просто иметь все эти предметы под рукой для пользования, для красоты? Техническое оснащение предмета похоже на субъективизацию оного. И тут возникает опасность ограничения человеческой свободы. Велик риск, превратившись в рабов техники, попросту лишиться частной жизни. Так бы и произошло, если бы предметы нам диктовали, как поступить, если бы они своими данными влияли на наши независимые поступки, диктовали бы нам решения.
Однако проблему человека и машины в эпоху интернета вещей можно оценить и совершенно по-иному.

Техника обладает достаточным потенциалом, чтобы освободить нас от диктатуры предметов, которой мы фактически подчинились.

Процесс индустриализации показал, что человек может стать рабом машины, когда он ей повинуется, — как Чарли Чаплин в «Новых временах» (Modern Times, 1936). Если мы не хотим, чтобы права человека попирались машинами, мы должны заставить машины и бытовые предметы понять, чего мы от них хотим. Мы должны возвысить их до уровня владения нашим языком. При помощи технологий мы должны заставить их понимать наш язык — и отвечать нам. Глупая машина — тиран пострашнее, чем умная. Умную машину можно запрограммировать и приспособить к требованиям жизни. Наверное, пройдет какое-то время, прежде чем мы сочтем нужным получать через смартфон сообщение от холодильника о том, что кончилось молоко и надо по пути домой заскочить в магазин. И всегда найдутся люди, готовые отказаться от кофе с молоком ради того, чтобы техника не диктовала им список покупок. Но холодильник, которому мы объясним, о чем, когда и с какой частотой ему следует нас оповещать, уж точно не такой тиран, как холодильник, который молчит и однажды молча испустит дух. А произойдет это именно тогда, когда он нам больше всего нужен, что и доказывает нашу зависимость от техники, то есть — нашу несвободу; мы всегда воспринимаем это болезненно. Итак, интернет вещей создает не структуру порабощения, а структуру автономии — при условии, конечно, что мы стараемся добиться своего.

За интернетом вещей следует интернет в третьем поколении. Это интернет животных, а в более широком смысле — интернет природы. Животным он дает голос.

Интернет людей изменил общество, интернет вещей изменил быт, а интернет животных изменяет основной аспект — наше представление о природе.

Новый образ природы не идеализирован, а реалистичен. Он наглядно демонстрирует нам интерактивную связь между животными и проблемной окружающей средой, в которой мы существуем. При этом
интернет животных формулирует три новых составляющих «животного права», способных революционным образом изменить отношения с человеком. Они гласят:

Первое. Каждое животное (каждый индивидуум) имеет право на сохранение идентичности.

Второе. Каждое животное (каждый индивидуум) имеет право на то, чтобы человек его знал и охранял.

Третье. Каждое животное (каждый индивидуум) имеет право на поиски оптимальных для себя условий в своем жизненном окружении.

Даже по этим трем требованиям видно, что интернет животных не антропоцентричен, ибо человек не находится в центре его структуры. Речь здесь не идет об изменении интернета людей таким образом, чтобы включить в него и животных.

Нет, субъектами интернета животных являются сами животные, причем не как виды, а как индивидуумы. Когда интернет животных накопит репрезентативное количество данных о животных, природа уже не будет такой, какой мы себе ее представляем, какую мы себе желаем, какую понимаем и какую получили по наследству. Мы увидим ее такой, какая она есть в момент наблюдения, а еще мы увидим, как
отдельные животные переживают ситуацию, за которую мы несем ответственность. Интернет животных радикально субъективен и радикально объективен одновременно. С одной стороны, он объективирует нашу картину природы и создает новую основу для научных и экологических дискуссий, накапливая необработанные данные, из которых сложится новое знание. С другой стороны, он превратит животных, коих мы привыкли рассматривать как объекты,
в субъектов с собственной биографией и судьбой.

Из интернета животных возникают не права одного вида или рода, а индивидуальные права субъекта.

Так что же, невзирая на матрицу ответственности, осознанной в течение всего процесса, нам действительно требуется охрана данных животного мира? Разумеется, исключительно важно обеспечить надежную передачу и сохранение информации. Однако законы для сохранения таких данных в большом количестве и про запас пока не сформулированы. Ведь животное — это не юридическое лицо и не
индивидуум, его по-прежнему воспринимают лишь как представителя вида. Животные претендуют на содержание или на условия жизни, соответствующие виду, но не имеют права на рассмотрение индивидуального случая и конкретных жизненных обстоятельств. С юридической точки зрения интернет животных, рассматривая каждое животное как субъект, выдвигает совершенно новые вызовы. Но и вне
юридического измерения возникает принципиальный вопрос: если люди знают, где находятся животные, это в общем хорошо или это в общем плохо? Вопрос касается, конечно, всех животных, но по отношению к видам, которым особенно грозит уничтожение и к которым особенно проявляется интерес — например, это человекообразные обезьяны и крупные кошки-хищники — данный вопрос обретает трагический масштаб. Если браконьер или туроператор получит в руки данные о местонахождении этих зверей, то транспарентность, долженствующая служить безопасности, немедленно обернется против них.
Пока еще слишком рано делать общие выводы из имеющегося опыта. Но все-таки целым рядом примеров доказано, что прозрачность скорее защищает животных от браконьеров, нежели создает опасность. Возможность сопровождения лесных ибисов, улетающих в Италию, спасла их от итальянских охотников: все птицы видны на экране, охотиться за такой добычей слишком опасно. Интернет спас ибиса лесного. Это не преувеличение. Мало есть животных, которые до такой степени нуждались бы в участии и в технической поддержке, как архаичный ибис. Зоолог Йоханнес Фритц, руководитель проекта по охране ибисов лесных, указывает центральную задачу реинтродукции этих птиц как в природе, так и в восприятии людей. Согласно Фритцу, ибис — «птица, давным-давно исчезнувшая из коллективного сознания». Благодаря технике эта птица опять заметна, а потому она вернется к человеку и в этом смысле. С помощью передатчиков она сумеет завоевать все общество. А «Фейсбук» с его цифровой стратегией реального времени превратится в оружие против браконьерства. Чем прозрачнее будет полет этих птиц, чем больше людей, подружившись в «Фейсбуке» с чернокрылыми созданиями, вступят с «ними» в переписку, тем больше давления все это окажет и на охотничьи союзы, и на власти. Именно ради этого постепенно, шаг за шагом, создавалась социальная сеть с участием ибисов. С помощью Animaltracker за ними можно следить и в телефоне. И как не гордиться такой программой? «Один клик по птичке — и ты уже знаешь историю ее жизни, — восхищается эксперт Йоханнес Фритц. — Вот так животное превращается в личность, с которой мы можем наладить связь и подружиться. В конечном счете это хорошо для всей природы». Следовало бы добавить: и для людей тоже. А особенно для меня лично. Потому что у меня в друзьях тоже есть один ибис. Его зовут Шорти (Shorty).

Перевод: Мария Зоркая

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

16 Февраля / 2021

Мария Агеева — о трудностях перевода

#трудности перевода

Мария Агеева — о своей работе над переводом автобиографии Эми Липтрот «Выгон».

Я бралась за перевод книги Липтрот с большим воодушевлением — история молодой женщины, практически моей ровесницы, еще и в ее собственном изложении. Книга является по сути откровенным дневником — а дневники я и сама вела в разные периоды жизни. Какие-то переживания героини, связанные с общением, семьей, отношениями, работой, мне были знакомы, работать над этими фрагментами было проще, текст не то чтобы лился, но шел достаточно легко. Главная изюминка книги и одновременно источник моих сложностей — это ее многоплановость. Тут и воспоминания о встречах Анонимных Алкоголиков, и описания северных пейзажей (бесконечные проливы-заливы-обрывы-мысы-бухты-утесы), и мифы об исчезающих островах, змеях и языческих девах, и кельтские обычаи, и жизнь на ферме во всем ее многообразии, и программы социальной поддержки с соответствующей бюрократической лексикой.

Героиня катается на велосипеде, напивается и делает глупости, переезжает с одного съемного жилья на другое, переживает расставание с бойфрендом. Казалось бы, ничего необычного. Но еще она работает уборщицей на нефтяном терминале, принимает роды у овец, наблюдает за птицами (а вы знаете, как выглядят коростели, кроншнепы, чибисы и бакланы?), увлекается астрономией и метеорологией, изучает разные виды облаков и сумерек, плавает под водой, ездит на заброшенные острова.

И переводчику приходится разбираться во всем этом вместе с ней, читая статьи, обращаясь к картам, сверяя топонимы и ломая голову над неочевидными метафорами.

Не совсем мне удалось разобраться самостоятельно. Без нашего очень тщательного, внимательного к каждой мелочи редактора я бы точно не справилась. Липтрот живет совершенно не похожей на мою жизнью. Конечно, погружаться в нее мне было сложно, но оттого так интересно. Надеюсь, читателям будет не менее.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

12 Февраля / 2021

Интервью с Эми Липтрот

#интервью

К выходу книги «Выгон» — автобиографии о ложных привязанностях и исцелении — поговорили с Эми Липтрот об одиночестве, самоизоляции и о том, что сближает человека с дикой природой.

Не могу не начать наш разговор с вопроса о том, где вы провели 2020 год?

Я провела прошлый год в небольшом городе на севере Англии, где живу со своей семьей. Я часто гуляла в лесу и на пустошах.

Пандемия с бесконечными локдаунами изменила образ жизни многих. Я читала «Выгон» во время второго локдауна в России. Тогда главы о вашей вынужденной изоляции на острове Папей резонировали с моими мечтами оказаться в самоизоляции именно в таком месте. Сравнивали ли вы собственный опыт с тем, что случилось со всеми нами в прошлом году?

Да, я немного сравнивала два этих состояния. В то время, как многие очень тяжело переживали вынужденное одиночество во время локдауна, я вспоминала время, проведенное на Папее, где я могла днями напролет бродить в одиночестве, ни с кем не разговаривая. К началу пандемии у меня был определенный опыт. Поэтому мне не было так тяжело в прошлом году.

Жизнь писателя уже сопряжена с одиночеством,

с работой из дома, поэтому для меня все эти перемены прошли почти безболезненно. Но на острове все же было небольшое сообщество (в семьдесят человек) и, несмотря на то, что большую часть времени на Папее я была одна, редкие встречи с жителями играли очень важную роль.

В книге вы упоминаете о том, что стали писать, находясь на острове. Когда именно зародилась идея книги? Помогли ли вам писательские практики, наряду с бёрдвотчингом и плаванием, в излечении?

Я с детства вела дневники. «Выгон» вырос из дневников и блога, который я вела во время своего пребывания в реабилитационном центре, а также из колонки, которую я вела специально для сообщества о природе Caught by the River. Но именно на острове я стала сопоставлять все эти отрывки, добавляя новый материал в надежде составить из этого полноценную книгу. И да, это очень душеспасительная практика. Хотя я почти не упоминаю об этом в книге, но это безусловно был творческий процесс и тот факт, что я что-то создавала, помогал мне сохранять трезвость.

Я могла писать лучше и больше только в трезвом состоянии.

В России «Выгон» выходит спустя пять лет после первой публикации. В одном из интервью вы сказали: «когда меня спрашивают, о чем эта книга, я всегда отвечаю по-разному». Как бы вы ответили на этот вопрос сегодня?

Интересный вопрос! Услышав отзывы о книге от многих ее читателей, я поняла, что эта история может быть связана с разными проблемами, а не только с алкоголизмом. Мне кажется, что читатели видят связь между моими проблемами с алкоголем и тем, с чем они сами сражаются. Поэтому сейчас я бы сказала (в очень широком смысле), что

эта книга о возможности перемен и надежде на исцеление.

Вы пишете, что технологии помогают сблизиться с дикой природой. Например, приложение Sky Map позволяет узнать направление звезд, а Flight Tracking — отследить миграции птиц. Это напомнило мне о книге немецкого философа Александра Пшеры «Интернет животных», которую мы издали несколько лет назад. Он пишет: «Человеку удастся спасти природу и животных от очевидной гибели только в том случае, если он откажется от противопоставления техники и природы, цивилизации и дикости, присущего как экологическому мышлению, так и конкретным природоохранным мерам». Согласны ли вы с этим мнением?

Отличная цитата! Я согласна, что разделение «человек» и «природа» — это ложная дихотомия.

Мы часть природы.

Я считаю, что разумнее сосредоточиться на том, как использовать технологии с пользой для природы: отслеживающие устройства, помогающие следить за миграциями птиц, покрытие интернета, позволяющее людям жить и работать на небольших островах. Мы слишком сильно зациклены на негативном влиянии.

Есть ли у вас какие-то ожидания относительно реакции на книгу в России?

Должна сказать, что для меня большая честь быть переведенной на русский язык. Спасибо! Я никогда не могла себе это представить, поэтому едва ли могу говорить о каких-либо ожиданиях. Но я надеюсь, что некоторым россиянам будет интересно узнать о жизни на группе островов такой же площадью как Санкт-Петербург. У меня также есть представление о том, что в России довольно высокий уровень потребления алкоголя, поэтому я уверена, что многим все эти проблемы очень близки.

Интервью: Виктория Перетицкая

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

09 Февраля / 2021

Отрывок из книги «Fine Cuts. Интервью о практике европейского киномонтажа»

#кино #отрывок

Книга Роджера Криттендена «Fine Cuts. Интервью о практике европейского киномонтажа» представляет всеобъемлющий взгляд на профессию режиссера монтажа, одну из самых древних профессий в истории кинематографа. В книге собраны интервью известных европейских монтажеров из Австрии, Бельгии, Финляндии, Португалии и России. Публикуем интервью с российским монтажером Ольгой Гриншпун, работавшей над картинами Андрея Кончаловского, Кирилла Серебренникова, Михаила Аграновича.

С Ольгой Гриншпун мне удалось пообщаться благодаря неоценимой помощи Татьяны Турсуновой-Тлатовой, главы отдела международных отношений знаменитого московского института ВГИК. Татьяна помогла и с интервью, и с переводом вопросов. В этом интервью я слышу отголоски истории российского кино.

Роджер Криттенден: Где вы родились, чем занимались родители?

Ольга Гриншпун: Я родилась в Москве, столице России. Мама — инженер, папа — архитектор, брат — художник.

РК: Расскажете о своих предках? Они все москвичи? Были ли среди них творческие люди? Учились ли вы в детстве играть на каком-нибудь музыкальном инструменте?

ОГ: Все мои родственники родились в Москве. Я росла в творческой атмосфере, в детстве училась играть на скрипке, но продолжать обучение не стала и забросила это дело. Но продолжала получать комплименты своему музыкальному слуху. После школы, когда мне было семнадцать, тетя — режиссер монтажа, работавшая с Андреем Тарковским, — отвела меня на студию «Мосфильм». Именно там и зародился мой интерес в кино. Я также увлекаюсь театром, выставками, балетом.

РК: Как зовут вашу тетю? Вы с ней разговаривали о кино в целом и о Тарковском в частности?

ОГ: Тетю звали Людмила Борисовна [Фейгинова]. Я тогда была молодой и неопытной. Решила устроиться на работу в «Мосфильм», но весь потенциал профессии не осознавала, равно как и не понимала, чем именно мне надо будет заниматься. Я искала свой путь в жизни. А еще мне нужны были деньги. К сожалению, тетя мало мне рассказывала о Тарковском. Она с большим пиететом относилась ко всему, что с ним связано, и не хотела делиться. Я тогда не вполне осознавала, насколько он выдающийся режиссер.

РК: Побывав на «Мосфильме», вы начали «всерьез» смотреть кино? Можете выделить какие-то отдельные фильмы, повлиявшие на формирование вашего интереса к кино, и уточнить, как именно они на вас повлияли?

ОГ: На самом деле я не относилась к работе всерьез до двадцати лет. До того это была просто сложная и утомительная работа, которой я занималась, чтобы зарабатывать на жизнь. Было выматывающе сложно работать аккуратно, делать склейки, синхронизацию… Я работала с пленкой и со звуком на магнитной ленте — по отдельности. Потом началась перестройка, я увидела такие фильмы, как «Однажды в Америке» (Серджо Леоне, 1984), «Людвиг» (1973) и «Проклятые» (1969) итальянского режиссера Лукино Висконти. Они произвели на меня сильное впечатление. До сих пор помню эти фильмы. Я стала монтажером случайно: искала временную работу, а нашла постоянную.

РК: Прекрасно, что вы вошли в профессию так естественно. Что вас привлекало в монтаже?

ОГ: Честно говоря, поначалу мне работа не нравилась. Как я уже говорила, было очень сложно работать столь тщательно на каждом этапе. Но потом я влюбилась в работу по-настоящему. Я много лет работала ассистентом монтажера, потому что в советское время строить карьеру было очень сложно. Чтобы стать режиссером монтажа, надо было набрать шесть баллов — и то сначала пройти комиссию. А в перестройку правила игры изменились. Мне удалось продвинуться по карьерной лестнице и наконец стать режиссером монтажа. С другой стороны, благодаря тому, что я так долго работала ассистентом, я изучила все этапы кинопроизводства. Меня завораживала атмосфера съемок, встречи с профессионалами и знаменитостями. Но, надо признать, монтаж — профессия неблагодарная. Я спасла немало фильмов, но режиссеры редко меня вспоминают, еще реже бывают благодарны.

На мой взгляд, в российских киношколах монтажу учат плохо. Молодые монтажеры выходят оттуда плохо подготовленными, почти без опыта, приходится объяснять очевидные вещи.

РК: Какими режиссерами и монтажерами вы особенно восхищаетесь?

ОГ: Из режиссеров — Георгий Данелия [известен фильмом «Кин-дза-дза», 1986], Сергей Бодров-старший [Ольга монтировала его фильм «Кавказский пленник», 1996], Владимир Наумов, Леонид Филатов [Ольга монтировала его фильм «Сукины дети», 1991]. Из монтажеров — Наталья Егорычева [монтировала фильм Тарковского «Андрей Рублев»] и Елена Суражская [участвовала в монтаже «Войны и мира» Сергея Бондарчука в 1965–1967, сотрудничала с Владимиром Наумовым].

РК: Можете объяснить, чем они вас впечатляют?

ОГ: Все они редкие профессионалы и эксперты, у них я многому научилась. Восхищаюсь талантом Андрея Кончаловского. Я монтировала два его фильма — «Дом дураков» (2002) и «Глянец» (2007). С ним было сложно работать, но сотрудничество все равно было приятным и плодотворным. Все, кого я перечислила, — выдающиеся, талантливые люди, самые известные режиссеры в нашей стране. Иногда бывало непросто выбрать, с кем сотрудничать: к примеру, когда меня одновременно приглашали такие известные режиссеры, как Никита Михалков и Сергей Урсуляк.

РК: Но они все очень разные — и в личном плане, и в плане стиля?

ОГ: Конечно, они очень разные люди, их фильмы сильно различаются по жанру и стилю. Но надо сказать, у всех этих режиссеров очень тяжелый характер. Зачастую они ведут себя как настоящие деспоты. С другой стороны, иначе они бы и не стали режиссерами. Думаю, режиссер должен быть требовательным, ставить высокую планку и ожидать, что коллеги будут соответствовать.

РК: Есть ли какие-то «чужие» фильмы, которые вы бы хотели смонтировать?

ОГ: Мои любимые фильмы — «Игры разума» (2001) и «Мосты округа Мэдисон» (2005). Я предпочитаю хорошие мелодрамы — такие, что смотришь и плачешь. К сожалению, в России сейчас снимают мало хороших мелодрам. Люблю исторические фильмы, байопики. Люблю американские сериалы, вроде «Во все тяжкие» (2008). В общем, так называемый артхаус я не люблю. Хотя недавно вышедший на экраны фильм Дэна Квана и Дэниела Шайнерта «Человек — швейцарский нож» мне очень понравился. И сценарий, и актерская игра впечатлили. Еще один любимый фильм — «Бёрдмэн» (Алехандро Иньярриту, 2015).

Детективы и триллеры мне тоже нравятся, хотя я и убеждена, что в хороших фильмах в центре внимания герой, а не ситуация. Мне понравились фильмы «Трамбо» (Джей Роуч, 2015) и «Где живет мечта» (Крис Даулинг, 2014). Последний стоило бы посмотреть всем, чтобы стать терпимее и добрее.

Люблю шведские детективы и английские, по романам Агаты Кристи о мисс Марпл и Пуаро. Впечатлила новая адаптация романов о Шерлоке Холмсе, с Бенедиктом Камбербетчем в главной роли. Сейчас я работаю над фильмами, которые скоро выйдут на экраны: «Землетрясение» (2016) армянского режиссера Андреасяна — трогательная и человечная драма, «Со дна на вершину», «Гостиница Россия» (2016), «Клиника усыновления».

Мне нравится монтировать хорошие фильмы, жанр не так важен, хотя я не очень люблю боевики и фэнтези, потому что это и сложно, и времени много занимает. Когда я смотрю иностранные фильмы, я редко их оцениваю с позиции режиссера монтажа, но вот боевики как раз являются исключением.

РК: Какие качества делают вас хорошим режиссером монтажа?

ОГ: Настойчивость, терпеливость, внимание, талант рассказчика.

РК: Объясните, почему эти качества важны для монтажера?

ОГ: Усердие, настойчивость и терпение помогают, ведь не всегда везет монтировать то, что нравится. К сожалению, иногда приходится браться за фильмы, которые мне не по вкусу, — такова жизнь, нужно зарабатывать.

РК: Расскажите, пожалуйста, о двух-трех фильмах из тех, что вы монтировали, которые вам особенно дороги?

ОГ: «Приходи на меня посмотреть» (Михаил Агранович и Олег Янковский, 2001) — один из моих любимых фильмов. Отличные актеры в главных ролях, особенно я восхищаюсь Екатериной Васильевой, сам фильм, режиссер — все чудесно. Олег Янковский (исполнитель главной роли в «Ностальгии» Андрея Тарковского) и Михаил Агранович (известный оператор, который в этом фильме выступил режиссером) — превосходный дуэт.

Еще один из любимых проектов — «Водитель для Веры» (Павел Чухрай, 2004), еще мне нравится «Изображая жертву» (Кирилл Серебренников, 2006), все работы Андрея Кончаловского, особенно «Глянец» (2007) — превосходно снятый фильм. К сожалению, он вышел не совсем в нужное время, а чуть позже, момент был упущен. Может, поэтому он не снискал популярности у широкой аудитории. Я всегда готова работать с Андреем Кончаловским, для меня он — лучший режиссер.

Что смотреть

«Курочка ряба» (1994), «Одиссея» (1997), «Дом дураков» (2002), «Глянец» (2007) и другие фильмы — Андрей Кончаловский.
«Водитель для Веры» (2004) — Павел Чухрай.
«Блюз опадающих листьев» (2006) — Александр Михайлов.

Перевод — Мария Агеева

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

05 Февраля / 2021

Отрывок из книги Эми Липтрот «Выгон»

#автофикшн #отрывок #туристы и путешественники

Отрывок из книги Эми Липтрот «Выгон», в котором писательница остается в одиночестве на севере Шотландии.

Эми Липтрот

Шотландская писательница и журналистка, лауреатка премии английского ПЕН-клуба за свой дебютный роман «Выгон»

Из Керкуолла на северные Оркнейские острова — Папей, Уэстрей, Идей, Сандей и Норт-Рональдсей — можно добраться на самолете. Особенно сильно зависят от авиасообщения самые маленькие и самые северные из этих островов, Папей и Норт-Рональдсей, куда паромы прибывают лишь один-два раза в неделю. Местные подростки каждый понедельник тратят двадцать минут на перелет в Керкуолл и каждую пятницу отправляются обратно: в течение учебной недели они посещают там школу и живут в общежитии.

Как-то в середине ноября, рано утром, еще затемно, мама отвозит меня в Керкуолльский аэропорт. Пилоты и сотрудники аэропорта знают по именам большинство пассажиров, летящих на Северные острова. Никаких очередей и проверок паспортов, мы просто проходим по взлетно-посадочной полосе — той самой, по которой увозили в больницу отца в день, когда я родилась, — и поднимаемся по лесенке в пропеллерный самолет на восемь пассажиров. У пилота нет отдельной кабины, он просто поворачивается к нам со своего сиденья и просит пристегнуть ремни. Сидя в таком маленьком самолете, чувствуешь, будто путешествуешь по небу на машине. Я крепко вжимаюсь в сиденье, когда мы взлетаем. Начинается день. Мы пролетаем над городом, под нами рыбацкие лодки и паромы. Пролетаем над Вор-Хоумом, необитаемым скалистым островом, куда когда-то ссылали ведьм и преступников; над Хеллиер-Хоумом, тоже необитаемым, и его маяком; над Шапинсеем и его викторианским замком; над Эгилсеем и древней скандинавской киркой, где казнили святого Магнуса. Я расслабляюсь. Путешествовать так очень приятно, да и вообще я люблю быть в дороге.

Мягкое движение самолета настраивает меня на задумчивый лад, я размышляю о собственной жизни. Я провела на Оркни почти год, но всё еще часто чувствую себя белой вороной, часто бываю в плохом настроении.

Пора бы найти наконец свое место, и на этот раз я отправляюсь на север, а не на юг. Я хочу узнать, каково это — жить на крохотном острове, меньше, чем Мейнленд, где всё же целых два города, пусть и небольших. Я знаю, что на Папее я стану частью маленького сообщества в семьдесят человек, которых связывает как минимум совместное проживание на ограниченном клочке земли. Мне интересно, связывает ли их что-то еще. На жилье я тут много не потрачу, плюс зима в отдельном доме у моря станет следующим шагом на пути к выздоровлению. Я надеюсь, что острова так и будут помогать мне собирать себя по кускам и держаться.

Под нами расстелились Северные острова. Небо становится всё светлее, мы пролетаем над ярко освещенными рыбными фермами, аквамариновыми заливами и темными рифами и наконец видим впереди Папей. Остров маленький, низкий и зеленый, по большей части состоящий из аккуратных полей, которые разделены заборами и каменными оградами. У скалистого побережья вздымается белая морская пена, словно остров постоянно борется со стихией, чтобы океан не поглотил его.

Мы ненадолго приземляемся на Уэстрее, а потом за две минуты добираемся до Папея, — самый короткий регулярный рейс в мире. Аэропорт Папея больше напоминает ангар посередине поля. Встречают самолеты фермеры Бобби и его брат Дэвид. Как я потом узнаю, два-три раза в день они просто делают перерыв в работе, надевают водонепроницаемую форму и едут на внедорожниках в аэропорт.

Джен, жительница острова, с которой я познакомилась в летнюю поездку, приехала на машине встретить меня. Помимо прочего у меня с собой пакет с хворостом, ноутбук, три килограмма овсянки и термобелье. Дорога до маленького розового домика, где я проведу ближайшие четыре месяца, занимает у нас лишь пару минут.

У Королевского общества защиты птиц есть фонд на Папее, а жить я буду собственно в доме их смотрителя. Называется он Розовый коттедж, потому что покрашен яркой розовой краской и выделяется на фоне каменных или оштукатуренных домов. Местные называют его «птичьей лачугой», где летом живет «птичья жена» или «птичий мужик», а зимой он обычно пустует. Хоть я уже и не сотрудничаю с Королевским обществом защиты птиц, но, узнав, что у них зимой пустует дом, решилась спросить, и они любезно разрешили мне пожить здесь в обмен на небольшую плату и поддержание чистоты. Этой зимой окна Розового коттеджа будут светиться.
Я не бывала в этом доме. Меня предупреждали, что тут гуляют сквозняки и холодно. Так что захожу я сюда с опаской. Дом несколько недель пустовал, есть слабый запах сырости, но стоит мне разжечь камин и закрыть низкую дверь плотной занавеской, чтобы избежать сквозняка, как на кухне становится очень уютно. Я сижу у огня в старом кресле, рассматривая разномастные картины и посуду. Стены не утеплены, так что тут, как и в фургоне, ты всегда знаешь, какая погода «за бортом».

Дом, возведенный в шестидесятых для рабочих, строящих «новый» (как его до сих пор и называют) причал для парома, расположен в самой узкой части острова: от каждого берега его отделяет лишь пятьсот метров. На кухне два окна, одно выходит на юг, другое — на восток. В них я вижу воду, окружающую остров с трех сторон: по носу, по правому и по левому борту, а еще могу наблюдать за коротким путешествием солнца на юг, как и прошлой зимой, когда строила ограды. Здесь я ни на минуту не забываю, что нахожусь на острове. Говорят, что в прилив соленые морские брызги летают повсюду.

В доме я нахожу предметы, собранные разными смотрителями, которым довелось провести тут лето: ракушки, кости, маленькие осколки посуды, которые море обкатало до формы круглых камушков. На двери ванной висит позвонок маленького кита, а на каминной полке лежит идеально круглый морской еж. Я также нахожу в доме препарированные совиные погадки, содержащие кости оркнейских полевок, и крыло буревестника, всё еще сохранившее яркий и не то чтобы неприятный мускусный запах птицы.

На Папее я впервые, но сельская островная жизнь для меня не нова. Розовый коттедж находится в конце колеи, и я вновь слышу знакомые звуки: трактора ездят прямо под окнами спальни. Я выросла на ферме, мне хорошо известна сезонность работ; я знаю, как зимой раздают голодной скотине солому или силос, припасенный с лета; я подмечаю, когда скот загоняют в стойбище на зиму. Всю зиму я хожу в резиновых сапогах, эта привычка у меня от отца, который и вовсе носит их почти круглый год.

Я решила проводить время на кухне, у камина, а остальной дом пусть мерзнет. С кухни виден Хоум, небольшой островок у Папея, и рыболовная лодка Дугласа, единственного на данный момент рыбака на острове. Видны также все крупные Северные острова, кроме Стронсея. На востоке — большой участок земли с холмами, как бы формирующими три ступени, — так называемые Головы Идея. Дальше, ближе к горизонту, лежит остров Сандей. Поднимаясь, солнце освещает его изгибы сзади, подсвечивая ветровые турбины на вершинах холмов. А на севере в ясные дни можно увидеть Норт-Рональдсей. Этот остров такой низкий, что видны только дома, и складывается впечатление, будто они плавают в море без всякой опоры.
По другую сторону, на запад, находится наш ближайший сосед, Уэстрей, где проживают триста человек, работающих на фабрике морепродуктов, в средней школе и в закусочной. Каждый день курсирующий между Папеем и Уэстреем маленький паром перевозит продукцию пекарни и одного школьника-подростка. За Уэстреем возвышается покрытый вереском островок Раузи, а за ним виднеются холмы Мейнленда. В дни, когда на Папее сухо, я наблюдаю за тем, как облака проливаются дождем или снегом над Мейнлендом.

На самом же Папее, если двигаться вниз по дороге посередине острова, за аэродромом можно найти поселение, недостаточно большое, чтобы его можно было назвать деревней, но там есть почта, церковь, школа и хостел с магазином. И судя по всему, это поселение ближе, чем мне кажется, когда я пытаюсь доехать туда на велосипеде в ветреный день.

Сейчас на полях еще осталось немного зелени, но с каждым зимним днем пейзаж бледнеет, и к марту вид из окна моей кухни временами становится практически монохромным, за исключением флуоресцентного оранжевого ветроуказателя в аэропорту.

Я и представить себе не могла, что когда-то перееду на Папей и буду жить прямо под воздушной трассой. Зимой я часто просыпаюсь утром от шума самолетов, пролетающих над Розовым коттеджем и идущих на снижение. По-моему, иногда эти звуки распугивают всех птиц на острове, и я вижу через окно своей кухни, как одновременно взлетает около десятка разных стай и небо заволакивается облаками серых гусей, камнешарок, золотистых ржанок и бекасов.

Опять жить одной — это определенный риск. Здесь идеальное место для того, чтобы бухать в одиночестве. Помню те ночи за кухонным столом на ферме, когда я работала на Флотте, помню одинокие ночи в лондонских спальнях. Каждый раз события развивались по одной схеме: выпив от двух до пяти порций, я воодушевлялась, чувствовала себя свободной и взрослой, но вот между шестой и десятой меня накрывало беспросветное одиночество, и я предпринимала судорожные попытки с ним бороться. Часто наутро я просматривала историю на телефоне, перечитывала эсэмэски и имейлы, чтобы выяснить, с кем я пыталась связаться в поисках человека, который бы выслушал меня или проявил заботу.

За долгие годы зависимости я прожила немало похмельных дней, когда единственной целью становилось избежать разговоров или тяжелой работы. Каждый день или по крайней мере через день я пару часов бывала крепко пьяной, а всё остальное время или пыталась исправить последствия своего загула, или слонялась туда-сюда, в напряжении дожидаясь, когда же можно будет добраться до магазина, остаться в одиночестве и запустить этот цикл заново. Но я больше не буду заложницей этой пагубной и непродуктивной модели поведения. Мама сказала, что в эти месяцы на Папее мне надо найти в себе новые, неизведанные силы. Она когда-то переехала на Оркни как раз в начале такой же долгой зимы, так что ей виднее.

Розовый коттедж — идеальный перевалочный пункт. Тут я живу одна и могу выработать здоровые привычки и научиться ответственности, став частью закрытого островного сообщества.

Я сама себе хозяйка в этом доме, да и поблизости никто не живет, так что никто не слышит, как я плачу ночами. Я переживаю о том, что оказалась бестолковым новичком, что мне не хватает практических навыков, что я всё делаю не так и не смогу достойно пережить эту первую, суровую зиму.

В непогоду в маленьком доме из бетонных блоков шумно: дождь бьет в окна, ветер гудит в трубе и свистит из-под дверей. Холоднее всего в доме, когда ветер дует с юга: сквозняк пробирается внутрь через незаметные трещины в оконных рамах.

Ко мне уже давно никто не прикасался. На этой неделе я чаще видела не людей, а тюленей, сидящих себе в бухте, задрав носы. Маленькие дома вдали от дорог дарят возможность побыть в одиночестве, а рутинность жизни на острове создает чувство защищенности. Когда-то я несколько дней в месяц прогуливала школу из-за головной боли. В алкоголе я нашла новый способ уходить от реальности, новое утешение. Маясь от похмелья, я сказывалась больной и пропускала работу. Я была ленивой и безответственной, но, может, мной также двигала потребность в уединении. С тех пор как я бросила пить, я отношусь к себе как к хрупкой вазочке, даю себе побольше пространства, упрощаю себе жизнь по максимуму, целые недели провожу как бы затаившись.

На Папее, в отличие от Мейнленда, нет ни бассейна, ни паба, ни врача, ни тем более местного министра. А еще тут нет зайцев и ежей. Зато уж тех млекопитающих, что на Папее все-таки живут, — тюленей, кроликов и мышей — тут очень много. Популяции животных, обитающие на маленьких островах, вызывают у ученых интерес. Как выяснилось в ходе одного исследования, у домашней мыши, Mus domesticus, живущей на Папее, нижняя челюсть больше, чем у ее сородичей. Здесь у мышей было мало партнеров для размножения, и они быстро эволюционировали и приспособились к месту своего обитания.

Я говорю, что приехала сюда просто потому, что тут снимать жилье дешевле всего. Пусть это и не совсем так, я здесь не ради того, чтобы «сбавить темп» или «вернуться к природе». Я не планировала восстанавливаться дома, скорее, просто приехала погостить и задержалась. Да, я отсюда родом, но это не то место, куда я стала бы осознанно возвращаться, — собственно, как и большинство англичан на Оркни. Всё как-то затянулось с прошлого года. Я всё повторяла, что останусь «еще на несколько недель»: то мне надо было ограду строить, то помогать с ягнением, потом несколько месяцев я изучала коростелей, а теперь вот решила целую зиму провести на Папее. Оркни меня не отпускает.

Каждый день я выхожу из дома. Я придумала себе задания, чтобы легче пережить эту зиму. Я слышала, что на крайнем северо-западе острова в ясные дни видно Фэр-Айл, и вот уже вглядываюсь в горизонт через бинокль. Я ищу на пляже «монетки», как тут называют маленькие розовые раковины каури, которые считаются самым крутым уловом. Пеку хлеб. Фотографирую разные текстуры. Собираю на берегу плавник, чтобы топить печь: лучше всего его искать после полнолуния или бури, а побережье надо выбирать в зависимости от того, в каком направлении дул ветер.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

02 Февраля / 2021

Комиксы и Ко

#комиксы #подборка

За последние несколько лет в нашем издательском портфеле появилось несколько комиксов — от истории философии до биографии норвежского экспрессиониста Эдварда Мунка. Решили собрать все комиксы в специальной подборке и подарить промокод COMICS на скидку 20%, который будет действовать до 9 февраля.

Антропологический анализ сексуальных нравов человеческих обществ от доисторических времен до наших дней. По мнению авторов, проблемы, связанные с сексуальностью человека в XXI веке редко становятся предметом пристального изучения и преподавания, что свидетельствует о существенном пробеле в системе образования, которая практически оставляет за кадром половое воспитание школьников. «История сексуальности», по замыслу авторов, призвана изменить положение, пролив свет на «этот важнейший аспект человеческой близости».

Неординарная и остроумная комикс-биография норвежского экспрессиониста Эдварда Мунка, написанная иллюстратором Стеффеном Квернеланном на основе заметок самого Эдварда Мунка и свидетельствах его современников. Это большой рассказ об отношениях и страстях, повлиявших на автора знаменитого «Крика», развенчивающий известный миф о полусумасшедшем художнике-экспрессионисте — измученном, голодающем и затравленном — и показывающий незаслуженно забытые стороны его личности, такие как чувство юмора и оптимизм. Эта книга стала результатом семилетней работы Стеффена Квернеланна, который всю жизнь восхищался своим соотечественником.

В новой книге Стеффен Квернеланн рассказывает личную историю о самоубийстве его отца и о том, как это повлияло на жизнь автора, которому было тогда всего 18 лет. Помимо потрясающих рисунков Квернеланна, в книге использованы настоящие семейные фотографии, придающие сюжету динамичности и драматизма. История рассказана с изрядной долей юмора, что делает ее еще более пронзительной. В 2017 году Стеффену Квернеланну за его творчество была присуждения престижная премии Шведской академии комиксов.

Занятный и познавательный рассказ в картинках о мыслителях XVII века, которые заложили основы современной философии и науки и возвестили наступление Нового времени. Они не побоялись бросить вызов властям, из-за своего мировоззрения становясь изгнанниками, попадая в тюрьмы и даже рискуя жизнью. «Еретики!» — это уникальный способ познакомиться с зарождением современной мысли, представленный в форме комикса — умного, милого и забавного. Часто шутим в редакции, что этот комикс хорошо читать перед экзаменом по истории философии Нового времени — все становится на свои места. Забавный факт: эта книга еще и семейная история. Автором текста является Стивен Надлер, профессор философии и гуманитарных наук Университета Висконсина-Мэдисона, а превратил эту историю в комикс его сын, Бен Надлер, выпускник Школы дизайна Род-Айленда.

Last but not least. Чтобы подкрепить свои теоретические знания о природе комикс-воображения, предлагаем вспомнить эссе современного британского художника и писателя Тома Маккарти, посвященное культовому циклу комиксов «Приключения Тинтина». Вчитываясь в тексты, героев и рисунки бельгийского художника Эрже, придумавшего в 1929 году неунывающего репортера с хохолком, Маккарти пытается найти ответ на вопрос, что такое литературный вымысел и как функционирует современное искусство в условиях множественных медиа.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

29 Января / 2021

Обзор комикса «История сексуальности»

#история сексуальности

Следом за четвертым томом «Истории сексуальности» Мишеля Фуко в нашем издательстве вышел одноименный комикс-исследование, в котором французский медик и исследователь Филипп Брено проводит антропологический анализ сексуальных нравов человеческих обществ от доисторических времен до наших дней. Публикуем обзор книги.

В первом эпизоде документального сериала «Разыскиваются горячие девушки» (Hot Girls Wanted: Turned On), созданного Рашидой Джонс для сервиса Netflix, одна из героинь — Холли Рэндалл — разговаривает на кухне со своей матерью Сьюз. Отрекомендовав себя в качестве «фотографа, продюсера и режиссера эротического жанра», Холли вспоминает, как попала в порноиндустрию благодаря родителям. В 1970-х годах ее мать прославилась как первая женщина-фотограф (и одновременно модель), снявшая центральный разворот журнала Playboy с полностью обнаженной девушкой. Обсуждая то, как сложились их карьеры, женщины отмечают тему, сложную для них обеих, — сексуальное образование. «Мне кажется, что разговаривать с детьми о сексе как-то неловко», — говорит Сьюз. Дочь, не задумываясь, отвечает: «Да, но ведь кто-то же должен им об этом рассказать».

В предисловии к комиксу «История сексуальности. От приматов до роботов» Филипп Брено, автор текста, объясняет, в чем заключается цель его книги:

В начале третьего тысячелетия нам кажется, что проблемы, связанные с сексуальностью человека, присутствуют повсюду, их часто касаются в разговорах, в кино, в средствах массовой информации. Но, как ни парадоксально, они почти никогда не становятся предметом изучения и преподавания.

По мнению Брено, это свидетельствует о существенном пробеле в системе образования, которая практически оставляет за кадром половое воспитание школьников, вынуждая их обращаться в поисках информации к интернету и порнографии. «История сексуальности», по замыслу авторов, призвана изменить положение, пролив свет на «этот важнейший аспект человеческой близости».

Соавтором Брено в создании этого графического романа-исследования выступила талантливая художница Летиция Корин. Благодаря искусному использованию вербальных и визуальных выразительных средств книга гармонично сочетает серьезный обзор истории сексуальных практик и легкомысленный юмор на тему секса. Подход авторов к изложению исторического материала придает их работе особую актуальность, так как в ней затрагиваются вопросы, постоянно поднимаемые в современных разговорах о любви, сексе, насилии и проституции.

Не секрет, что многие молодые люди черпают информацию о сексе в порнографии, к которой вот уже четверть века можно получить беспрепятственный доступ в интернете. Таким образом, на этом электронном «учебном пособии» выросло целое поколение. В то же время во многих странах мира до сих пор действуют методические принципы, ориентированные главным образом на предостережение от опасностей секса и в результате дополнительно провоцирующие интерес к его изучению по другим источникам. Однако проверенных источников информации о сексуальности по-прежнему не хватает. Как это ни удивительно, во всем мире половое воспитание по-прежнему следует модели запрета: не вступайте в половые связи до брака, не занимайтесь сексом без презерватива, остерегайтесь «венерических» заболеваний, передающихся половым путем. Таким образом, без внимания остаются две важнейшие задачи: дать ясное представление о теле и его функциях и внушить настрой на счастливую и здоровую половую жизнь. Вторая из этих задач, пожалуй, является центральной для комикса «История сексуальности».

Первый раздел книги, «Истоки», повествует о социальном разделении половых групп гоминидов в процессе конкуренции за еду и спаривание. Примечательно, что эпизод возникновения феномена любви следует сразу за рассказом о первом изнасиловании. Эти контрастные примеры иллюстрируют эволюционный скачок: если принудительный секс характерен для многих видов животных, то любовь, по крайней мере по нынешним представлениям, свойственна только человеку. Авторы выдвигают гипотезу о том, что появление семьи совпадает с началом порабощения женщин. У приматов доминирование выражалось в праве альфа-самца спариваться с любой самкой, а в Вавилоне женатые мужчины могли развлекаться с блудницами и содержать наложниц. Почти сразу вырисовывается одна из сквозных тем повествования — страх перед сексуальностью женщины. Мы видим, как менялось понимание женской сексуальности на протяжении истории под влиянием таких разных социальных явлений, как религия, преследование ведьм в Средние века или расцвет психоаналитической теории в XIX–XX веках.

Краткий экскурс в сексуальные обычаи древних египтян, греков и римлян открывает для нас немало занимательных фактов. Так, мы узнаем, что Клеопатра изобрела вибратор — свернутый в трубку папирус, наполненный пчелами. На сопутствующей иллюстрации египетская царица осматривает свой прибор с мыслью: «Теперь главное, чтобы он не раскрылся…» Здесь обнаруживается ключевой парадокс «Истории сексуальности». Авторы представляют свою книгу как пособие в области полового воспитания, в котором излагаются знания, необходимые всем. Однако сопровождающая повествование юмористическая канва порой ставит под угрозу его познавательную ценность. Под конец чтения возникает чувство, что за множеством прелюбопытных историй — например, о Зевсе, который влюбился в дочь человека-муравья и превратился в крошечное насекомое, чтобы заняться с ней любовью, — так и осталось неясным, что может дать эта книга помимо простого развлечения. Впрочем, если цель авторов состояла в том, чтобы ослабить напряжение, сопровождающее разговоры о сексе, то, пожалуй, им удалось наметить перспективу более серьезного полового просвещения.

Важнейшую тему «Истории сексуальности» составляют отношения между людьми в обществе, которых практически никак не касается, ни эротическое, ни порнографическое кино. Авторы с успехом выстраивают единый нарратив, соединяющий принципы завязывания отношений в мире приматов и современные, в том числе цифровые, способы коммуникации. По ходу развития этой линии мы становимся свидетелями множества увлекательных историй, связанных с сексом, в частности с контрацепцией. Так, например, жена придворного архитектора в Египте вручает девушкам-проституткам конусовидные предметы, наполненные зернами граната для того, чтобы те вставляли их во влагалище перед сексом. Авторы объясняют, что в этих конусах содержался эстроген, который использовали в качестве природного контрацептива. В другом эпизоде женщина-медик дает блудницам кишечную оболочку животного с тем, чтобы их партнеры надевали ее на пенис перед проникновением: так выглядел первый презерватив. Лукавый взгляд врачевательницы на ее пациенток намекает на солидарность между египтянками разного социального происхождения. Этот пример иллюстрирует одну из важных, пусть и не очевидных функций сексуальности, сближающей любовные и товарищеские отношения.

Особый акцент авторы делают на многообразии исторических проявлений патриархата. Брено и Корин рассказывают, что даже во время сексуальной революции 1950–1970-х годов, которую они называют великой, притеснение женщин не прекращалось. Так, во Франции в 1950-х годах женщине требовалось разрешение мужа на то, чтобы заняться карьерой или открыть счет в банке.

Нашлось в «Истории сексуальности» место и для биографии маркиза де Сада, и для эволюции сексуальной свободы (отдельная глава посвящена мастурбации), и для обзора трудов знаменитых сексологов — Альфреда Кинси, Уильяма Мастерса и Вирджинии Джонсон, — и для футурологического рассказа о «сексе будущего». Последняя глава рисует воображаемую картину ближайших десятилетий, когда клонирование сделает половое размножение бессмысленным и проституция перестанет быть востребованной благодаря распространению секс-роботов. Одной из забавных иллюстраций служит здесь изображение R2-D2 в бикини с леопардовым принтом.

Скорее всего, эта книга не совершит революцию, которой, судя по всему, ждут от нее авторы. Но она послужит куда лучшим источником знаний о сексе, чем порнографические журналы и видеоролики, к которым регулярно обращаются подростки. По крайней мере, производителям и потребителям эротического контента, возможно, станет проще говорить о сексе.

Текст: Сания Ли Гануи

Перевод: Настасья Мордвинцева

Источник: Saniya Lee Ghanoui. Review of Brenot, Philippe; Coryn, Laetitia, The Story of Sex: From Apes to Robots. H-Histsex, H-Net Reviews. August, 2017.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

26 Января / 2021

Майкл Тейлор: Через нос проходит путь внутрь человека

#рембрандт

В декабре в рамках Зимнего книжного фестиваля «Смены» в Казани нам удалось организовать онлайн-презентацию книги Майкла Тейлора «Нос Рембрандта». Предлагаем вашему вниманию расшифровку беседы Майкла Тейлора с историком искусства Еленой Забродиной.

Елена Забродина: Здравствуйте, Майкл! Я задам вам несколько вопросов о вашей книге. Знаете, она меня очень впечатлила. Мой первый вопрос будет об идее книги: на чем она основана? И что стоит за вашим глубоким интересом к творчеству Рембрандта? Вы уже начали говорить об этом за кадром, и я хотела бы, чтобы вы рассказали об этом всей нашей аудитории.

Майкл Тейлор: Как я уже сказал, Елена, я мало знал о Рембрандте, и для меня все было большим открытием. Мне захотелось поделиться с читателем этим открытием. Прежде всего, я хотел, чтобы зритель, смотря на картины Рембрандта, ощутил то же, что и я.

ЕЗ: Спасибо, Майкл. Мой второй вопрос, собственно, о носе: почему вы выбрали именно нос в качестве ключевого объекта рассмотрения? Есть ли что-то особенное в том, как Рембрандт изображает эту часть человеческого тела?

МТ: Ну, для того, чтобы посмотреть на картину как бы изнутри, нужно для начала выбрать конкретную деталь. С этого решил начать и я. А почему именно нос? Ну, дело в том, что, как мы знаем, Рембрандт писал очень много автопортретов, и на каждом из них нос менялся: иногда он был изображен длинным и прямым, иногда — широким и толстым. И тогда я задался вопросом: почему же Рембрандт так поступал? Неужели ему не доставало навыков? Конечно же, нет — он мог изобразить что угодно. Я подумал, что, может быть, в таком подходе заключается особый смысл.

ЕЗ: Продолжая разговор, хочу высказать следующую мысль. Знаете, через изображение носа мы можем воспринять образ человека в целом — нос в таком случае будет являться метонимией. В книге вы упоминаете повесть Гоголя «Нос». Скажите, вы делаете это намеренно, или же здесь имеет место быть свободная ассоциация?

МТ: Изобразить нос — непростая задача для художника. Легко написать нос в профиль, а с анфасом могут возникнуть трудности, поскольку нос, в отличие от глаз или губ, не считается выразительной частью лица. На самом деле это не так. И особенно это видно в работах Рембрандта.

ЕЗ: Я историк искусства, поэтому мне было особенно интересно читать вашу книгу. Она написана легко, но при этом вы уделяете большое внимание биографии и творчеству художника. Возвратимся к идее книги. Мне кажется, что здесь вы движетесь от рассмотрения материальности объектов к их духовному, мистическому осмыслению. Таким образом вы хотели сказать, что, помимо анатомического, нос имеет и другое, менее очевидное предназначение?

МТ: Нос выполняет две функции: это обоняние (помните, как говорят, что у человека хороший нюх, если он инстинктивно делает правильный выбор?) и дыхание.

Так как именно благодаря носу мы способны вдыхать и выдыхать воздух, метафорически можно сказать, что через нос проходит путь внутрь человека.

ЕЗ: Я хочу вернуться к первой названной вами функции носа, к обонянию. Вы писали о ней в первой главе книги. Надо сказать, что аллегория пяти чувств — обоняние в их числе — была довольно популярной темой в искусстве XVII века. Вы наверняка знаете, что в раннем творчестве Рембрандта была целая серия, посвященная пяти чувствам человека. Может быть, эта идея о пяти чувствах находит продолжение и в «Носе Рембрандта»?

МТ: Действительно, способность воспринимать запахи — одно из наших главных умений. Мы можем закрыть глаза, решить что-то не пробовать, закрыть уши, но мы не можем отказаться от носа хотя бы потому, что он нам нужен для дыхания. Человек постигает мир посредством носа в том числе. Я думаю, поэтому Рембрандт и другие голландские художники обращались к изображению носа как способу передать запахи и отношение к ним. Для меня эта мысль была отправной точкой.

ЕЗ: Нос — самая выступающая часть лица, но тем не менее люди больше внимания обращают на глаза и губы. Нос остается будто в тени. Может быть, Рембрандт с помощью носа хотел попробовать отразить такую же скрытую, незаметную, как и сам нос, часть характера своего героя?

МТ: Давайте представим картину за стеклом. Тогда нос человека, изображенного на ней, окажется самым близким к поверхности стекла и зрителю элементом. Одновременно он расположен в центре лица, и для художника, несмотря на трудности, связанные с изображением носа, работа над этой частью картины является начальным и в то же время завершающим этапом работы над всем произведением.

ЕЗ: Вы описываете характеры разных героев Рембрандта и его самого. Как вы думаете, нос служит отражением их личностных качеств или же противопоставлением?

МТ: Действительно, когда мы впервые смотрим на лицо собеседника и его нос в частности, то складываем первое впечатление о характере человека. Как раз Гоголь в повести «Нос» высказывал мысль о том, что если у вас нет носа, вы буквально не существуете для общества. Для Рембрандта нос — тоже важный элемент. Это видно по его рисункам, гравюрам, офортам. Надо сказать, у его отца был длинный, прямой, аристократический нос, а у матери — довольно обычный. Возможно, Рембрандт писал так много автопортретов по той причине, что хотел посмотреть, как бы он выглядел с носом отца, матери или с комбинацией того и другого.

ЕЗ: Стоит отметить, что изображению носа особое внимание уделяли немецкие и голландские художники эпохи Возрождения. В связи с этим возникает вопрос: был ли у Рембрандта предшественник в его исследовании этой части лица?

МТ: Я думаю, что если у Рембрандта и был предшественник в этом деле, то, можно сказать, что в каком-то смысле им был Рубенс, поскольку именно у него Рембрандт учился свободе в изображении лиц. В молодости Рембрандт больше занимался рисунками и офортами, а в живописи был академичен, следуя принципам, которым его обучил мастер Питер Ластман. Но, когда он обнаружил, что можно изображать лицо в более свободной манере, то начал проявлять живой интерес к экспериментам в этом деле.

ЕЗ: В работе вы упоминаете своих собственных предшественников: например, Саймона Шаму, который написал книгу о глазах в работах Рембрандта. Мы знаем много авторов, которые посвящают свои книги Рембрандту. Любопытно узнать: как вы думаете, почему этот голландец до сих пор вызывает такой интерес? Почему его творчество до сих пор настолько актуально для нас?

МТ: Можно сколько угодно писать о Рембрандте и других художниках того периода, анализировать, изучать их творчество, но в конце концов не найти ответа на вопрос, почему лица и сцены, которые Рембрандт изображал практически четыре века назад, до сих пор нас интересуют. Несомненно, он писал бесподобно.

Но непревзойденное мастерство этого художника — не единственная причина, по которой нас так сильно привлекают его картины. В этих изображениях есть какая-то непосредственность, трогающая нас по сей день.

По моему мнению, у каждого зрителя складывается уникальное отношение к каждой конкретной картине. Поэтому можно дать множество ответов на ваш вопрос.

ЕЗ: Книга вышла в год четырехсотлетия со дня рождения Рембрандта, и сейчас, благодаря издательству Ad Marginem, мы можем прочитать вашу работу на русском языке. Мой последний вопрос довольно простой: какой нос из изученных при подготовке книги — ваш любимый?

МТ: Я очень рад, что моя книга была переведена на русский язык и издана в России. Но, знаете, Елена, вы меня озадачили своим вопросом. Ну, вот один из поздних автопортретов Рембрандта. Пожалуй, нос меня особенно привлекает именно на этом автопортрете. Здесь изображен не просто художник, но, в первую очередь, — обычный человек. Видно, что он многое повидал, у него большой жизненный багаж — все это передано на этом автопортрете. И здесь простое изображение носа делает лицо этого старика каким-то близким, понятным зрителю.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

22 Января / 2021

Ричард Сеннет и Мишель Фуко: Сексуальность и одиночество

#история сексуальности #Мишель Фуко

В связи с выходом последнего тома «Истории сексуальности» Мишеля Фуко публикуем две лекции, прочитанные в рамках совместного семинара в Нью-Йоркском университете в 1980 году Мишелем Фуко и Ричардом Сеннетом. О связи между сексуальностью, субъективностью и обязательством истины, а также о влиянии христианства на современную культуру — в приведенных ниже фрагментах.

Ричард Сеннет

Несколько лет назад мы с Мишелем Фуко обнаружили, что интересуемся одной и той же проблемой, правда в разных исторических промежутках. Нас интересует, почему сексуальность стала столь важной для самоопределения людей? Секс так же естественен, как питание или сон, но в современном обществе его рассматривают как нечто большее. Это медиум, через который люди определяют свою личность и свои вкусы. Кроме того, сексуальность — это средство, с помощью которого люди стремятся осознать себя. Это отношение между самосознанием, или субъективностью, и сексуальностью мы и хотим рассмотреть. Сегодня немногие подпишутся под словами Брийя-Саварена «Скажи мне, что ты ешь, и я скажу, кто ты»^[1], но если применить этот афоризм к сексу, с ним наверняка согласятся почти все: «Познай, как ты любишь, и ты узнаешь, кто ты».

В центре нашего внимания очень разные исторические периоды, когда заявляет о себе тема самосознания в связке с сексуальностью. Фуко присматривается к тому, как христианство в годы своего становления (в III–VI веках) присваивало сексуальности новую ценность и переопределяло ее как таковую. Я же изучаю период второй половины XVIII–XIX века, когда медики, педагоги и судьи начали проявлять к сексуальности совершенно новый интерес. Когда нам стало ясно, что применительно к этим двум периодам мы задаем довольно схожие вопросы, мы решили организовать семинар, чтобы посмотреть, какие мосты могли бы быть наведены между нашими исследованиями. Надеемся, что мы получим приблизительные, предварительные представления о продолжающемся влиянии христианства на современную культуру.

Изучение сексуальности не входило в мои цели. Я исследовал историю одиночества в современном обществе. Мне показалось, что, изучая эволюцию переживания одиночества, я смогу подобраться к такому обширному и аморфному понятию, как субъект, то есть меня интересовало развитие субъективности в современной культуре. Как изменилось представление о «Я» за последние два века? Чтобы охватить эту очень широкую тему, я стремился понять, изменяющиеся условия, в которых люди чувствовали себя одинокими наедине с собой, условия семейной жизни, рабочей и политической жизни, которые побудили людей считать себя одинокими. Поначалу я был сосредоточен на таких конкретных вопросах, как ощущение себя одиноким в гуще городской толпы (непредставимое для человека XVII века) и формирование чувства изоляции из-за изменения производственных условий. Через некоторое время изучение истории обстоятельств, в которых люди чувствовали себя одинокими, показалось мне не соответствующим теме моего исследования. В частности, этот подход не учитывал интеллектуальные механизмы (mental tools), которые люди использовали, чтобы осмыслять себя в одиночестве. В прошлом столетии один из этих механизмов самоопределения становится все более важным — это восприятие собственной сексуальности. Например, к концу XIX века сформировалось представление о том, что человек, который покинул семью и вышел в толпу, открыт всем видам сексуального опыта, тогда как внутри семьи даже мысли о сексуальной близости вызывали стыд. Так появились два вида желания: желание анонимного человека и желание семейного человека.

Позвольте ненадолго остановиться на определении слова «одиночество».

Нам известно три типа одиночества в обществе. Есть одиночество, вменяемое властью. Это одиночество изоляции, одиночество аномии. Мы знаем об одиночестве, которое вызывает трепет среди тех, кто обладает властью. Это одиночество мечтателя, homme révolté^[2], одиночество неповиновения. И наконец, есть одиночество, которое превосходит условия власти. Это одиночество, основанное на идее Эпиктета о разнице между тем, чтобы быть одиноким и тем, чтобы быть одному (being lonely and being alone).

Это чувство, что среди многих ты — один, и что у тебя есть внутренняя жизнь, являющаяся чем-то бóльшим, нежели отражение чужих жизней. Это одиночество отличия. Каждый тип одиночества обладает своей историей. В античном мире одиночество, навязанное властью, было изгнанием [из полиса], во Франции XVII века одиночество, навязанное властью, было изгнанием в деревню. В современном офисе одиночество, порожденное властью, — это чувство одиночества внутри массы. В античном мире Сократ был обособленным мечтателем. Его боялись власть имущие, а законам государства он противопоставлял дискурс высшего закона, установленному порядку власти противопоставлял идеал. Современный homme révolté — это Арто или Жене, он противопоставляет порядку власти истину беззакония. Одиночество отличия, одиночество внутренней жизни, не исчерпывающейся отражением других жизней, также изменялось по ходу истории.

Большинство работ на тему одиночества затрагивают только первые два типа; люди в изоляции часто воспринимаются либо как жертвы, либо как мятежники. Эмиль Дюркгейм был, вероятно, ярчайшим выразителем одиночества как жертвы, а Жан-Поль Сартр — ярчайшим выразителем одиночества как бунта. Чувству обособленности, отличия уделяют меньше внимания, и на то есть понятная причина. В современном обществе это чрезвычайно запутанный опыт, и одна из причин путаницы заключается в том, что наши представления о сексуальности как индексе самосознания затрудняют наше понимание о том, как мы отличаемся от других в обществе. На этом третьем типе одиночества и сосредоточились я и Фуко.

Заблуждение о чьей-то обособленности из-за его сексуальности отчасти порождено страхом.

Первые современные исследователи сексуальности думали, что открывают пугающий ящик Пандоры из безудержной похоти, извращенности и деструктивности, обращая внимание только на сексуальные желания людей, без воспитывающих ограничений от общества. Надеюсь, что до некоторой степени их испуг можно будет прочувствовать, когда мы приступим к анализу текстов Тиссо и других авторов о мастурбации. Человек, оставшийся наедине со своей сексуальностью, кажется человеком, оказавшимся наедине с очень опасной силой. В ходе нашего семинара мы попытались понять, что эти позднепросвещенческие и викторианские опасения перед ящиком Пандоры внутри человека являются не просто слепыми предрассудками или аберрациями научного исследования. Эти опасения выражают представления об отношении между сознанием и телом, речью и желанием, о которых викторианские медики даже не подозревали. Их взгляды укоренены в фундаментальных христианских формулах о связи между желанием, дискурсом и политическим доминированием. То, что слепо наследуется, скорее всего так же слепо будет передаваться. Викторианская мораль выступает не только фундаментом правых призывов к социальным репрессиям, появившимся на последних американских выборах: в более безобидных кругах она также является основой убеждения, что созерцание своей сексуальности — это созерцание «проблемы», тайн внутри себя, которые в процессе получения удовольствия могут нанести большой ущерб. Сильный заряд психологической ценности, возложенный на сексуальность, является наследием викторианской мудрости, пусть мы и тешим себя надеждой, что больше не разделяем ее репрессивных предрассудков. Представление о том, что человек обладает идентичностью, основанной на его сексуальности, накладывает огромное бремя на эротические чувства, бремя, которое очень трудно было бы понять кому-либо в XVIII веке.

Вторая проблема, на которой сфокусирован наш семинар, касается дезориентации сексуального самосознания во время процесса, который связывает сознание и тело. Чтобы описать, как сексуальность используется для измерения человеческого характера, мы пользовались выражением «технология себя». Часть современной технологии себя состоит из использования телесного желания для измерения степени искренности человека. «Ты действительно так думаешь?», «Ты честен с самим собой?». Люди задаются этими вопросами, пытаясь понять, чего хочет тело: если тело чего-то не желает, значит, вы не честны с собой. Субъективность сомкнулась с сексуальностью: истина субъективного самосознания понимается в терминах измеряемой телесной стимуляции. Использование глагола «чувствовать» (to feel), когда американцы спрашивают: «Ты правда чувствуешь, о чем я говорю?» говорит о том, что это слово является следствием укоренения сексуальности в субъективности и означает, что если что-то не ощущается, значит, это не истинно. Истоки этого процесса, когда через телесное транслируется истинное, лежат в христианских источниках, как мы уже показали во время наших семинаров. Современное следствие этого процесса состоит в том, что своенравное направление сексуального желания подействовало на уверенность в собственном самосознании, как кислота: по мере того, как изменяются телесные желания, люди вынуждены постоянно сталкиваться с новыми, иными и противоречивыми истинами.

По мере того как истина себя смыкается со стандартами тела, разрушаются вера в себя и в целостность самосознания.

Таким образом, в третий тип одиночества сексуальность привнесла элементы страха и неуверенности в себе. Появились предпосылки к познанию себя как обособленного, отдельного человека. Это психологический трюизм: для человека становится актуальным то, чего он не понимает, и то, что его пугает. Неопределенность, которую создает сексуальность для субъективности, подчеркивает важность переживания: сексуальность становится проблематичной и более важной для нас в определении самих себя. Я считаю, что риторическая и политическая точка зрения, которую разделяем Фуко и я, заключается в том, что сексуальность стала очень важна и непосредственно связана с задачами самоопределения и самопознания, которые она не может и не должна выполнять.

Позвольте мне последнее вступительное замечание. Логичным ответом на вопрос о связи сексуальности и одиночества будет: «Забудьте об этом. Наслаждайтесь сексом и прекратите думать о себе». Я бы хотел высказаться, почему проблема одиночества не может быть решена таким образом.

Существует прямая связь между сексуальностью и социальностью: если человеку некомфортно наедине с самим собой, с другими ему тоже будет некомфортно.

Между одиночеством отличия и социальностью существует ритмичность, которую необходимо достичь в обществе, мы не чувствуем этой ритмичности в частности потому, что нахождение наедине с собой так тревожно.

Также хочу добавить, что сегодня мы можем испытывать эту ритмичность так, как это было невозможно в прошлом из-за огромной возможности, которая открылась в западном буржуазном обществе. Это возможность жить во фрагментированном обществе.

В современном обществе существует возможность вырваться из органических уз религии, семьи, работы и общностей, которые раньше скрепляли многие сообщества — если так не было по факту, то по меньшей мере к этому стремились как к общему идеалу. Мы начинаем обходиться без органической любви^[3]. Крупные бюрократии не держатся на принципах органической солидарности, как это первым отметил Э. Дюркгейм; семья и рабочее место больше не соединены даже физически в одном доме, как это было в XVIII веке или в сельской местности. Религия больше не играет интегрирующей роли в традиционной жизни католиков или евреев. Вместо того, чтобы оплакивать эти изменения как признаки упадка общества, мы, я считаю, должны их принять и попытаться понять, как они могут послужить нам во благо. Благо, которое вижу в них я, заключается в создании новых возможностей — как для одиночества, так и для социальности.

Ослабление органических связей означает, что социальные отношения все в большей степени могут становиться предметом выбора. Чем меньше социальных отношений встроено в естественный порядок, божественный закон или органическую необходимость, тем более люди способны представлять себя существами, живущими отдельно от своих социальных ролей. Когда мы вступаем в социальные отношения по собственному выбору, тогда они приобретают большую значимость. Но это чувство, что мы выбираем или не выбираем, о ком заботиться, во фрагментированном обществе зависит от умения видеть себя в качестве отдельного, отличного от других, полноправного человека. Утрата сексуальностью функции мерила психологической истины привела к дезориентации этого типа самосознания.

Мишель Фуко

В работе, посвященной моральной терапии для лечения безумия и опубликованной в 1840 году, французский психиатр Лурен рассказывает, как он лечил одного из своих пациентов — лечил и, конечно, как вы можете себе представить, вылечил. Однажды утром он поместил господина А., своего пациента, в душевую. Он заставил его подробно рассказать о своем бреде. «Но всё это, — сказал доктор, — не что иное, как безумие. Обещайте мне больше в это не верить». После некоторых колебаний пациент пообещал. «Этого недостаточно, —сказал доктор. — Вы уже давали мне подобные обещания и не сдержали их». И включил холодный душ над головой пациента. «Да, да! Я сошел с ума!» — кричит больной. Душ выключен, допрос возобновлен. «Да. Я признаю, что сошел с ума», — повторил больной. «Но, — добавил он, — я признаю это, потому что вы вынуждаете меня это сделать». Снова душ. «Ладно, ладно, — говорит господин А., — я признаю. Я сошел с ума, и все это было не что иное, как безумие».

Заставлять человека, страдающего психическим расстройством, признать, что он сумасшедший, — это очень давняя процедура традиционной терапии. В работах XVII и XVIII веков можно найти много примеров того, что можно было бы назвать терапией истины. Но техника, используемая Луреном, совершенно иная. Лурен не пытается убедить пациента в том, что его идеи ложны или неразумны. Лурену совершенно безразлично, что происходит в голове господина А. Он добивается конкретного действия, прямого признания: «Я сошел с ума». С тех пор как я впервые прочитал этот отрывок Лурена, а это произошло около двадцати лет назад, я держал в уме проект анализа формы и истории такой дикой практики. Лурен удовлетворен только тогда, когда его пациент говорит: «Я сошел с ума» или «Это было безумие». Предположение Лурена состоит в том, что безумие, как и реальность, исчезает, когда пациент утверждает истину и говорит, что он сумасшедший.

Таким образом, перед нами обратная сторона перформативного речевого акта. Утверждение разрушает в говорящем субъекте реальность, которая сделала то же самое утверждение истинным. Какая концепция истинности дискурса и субъективности принимается как должное в этой странной и все же широко распространенной практике? Чтобы оправдать внимание, которое я уделяю этому, казалось бы, сугубо специальному предмету, позвольте мне на мгновение сделать шаг назад. В годы, предшествовавшие Второй мировой войне, а особенно сразу после нее, в философии континентальной Европы и во Франции господствовала философия субъекта. Я имею в виду, что философия поставила перед собой в качестве первостепенной задачи обоснование всякого знания и принципа всякого значения, исходя из облеченного всей полнотой смысла субъекта. Важность, придаваемая этому вопросу, обусловлена влиянием Гуссерля, но центральная роль субъекта также связана с институциональным контекстом, во всяком случае во французской университетской традиции: поскольку эта философия началась с Декарта, то с тех пор французский университет мог продвигаться только в картезианском направлении. Следует принять во внимание и политическую конъюнктуру. Перед лицом абсурдности войны, резни и деспотизма казалось, что лишь сам индивидуальный субъект способен придать смысл своему экзистенциальному выбору. После того как война закончилась, постепенно — благодаря времени и дистанции — приоритет философии субъекта перестал казаться столь самоочевидным. Выявились скрывавшиеся за ним до сих пор теоретические парадоксы. Философия сознания парадоксальным образом не смогла послужить основой для философии знания, и особенно научного знания. Философия смысла не смогла учесть формообразующие механизмы означивания и структуру смысловых систем.

Со всей легкостью и ясностью ретроспективного взгляда — как говорят американцы, the Monday-morning quarterback ( задним умом крепок. — Пер.), — позволю себе отметить, что было два возможных пути, ведущих за пределы этой философии субъекта. Первым из них была теория объективного познания как анализа знаковых систем, то есть семиология. Это был путь логического позитивизма. Вторым был путь лингвистики, психоанализа и антропологии, объединенных под рубрикой структурализма. Я не воспользовался этими направлениями. Позвольте мне объявить раз и навсегда, что я не структуралист, и признаться, с должным сожалением, что я не аналитический философ. Никто не совершенен. Но я попытался исследовать другое направление.

Я попытался выйти из философии субъекта через генеалогию современного субъекта как историко-культурной реалии, то есть как чего-то такого, что может рано или поздно измениться и что, конечно, важно политически.

Этот общий проект можно продолжить двумя способами. Работая с современными теоретическими построениями, мы имеем дело с субъектом вообще. В этом смысле я попытался проанализировать теории субъекта как говорящего, живого, работающего человека в XVII и XVIII веках. Но можно изучить и более практическое понимание субъекта, обнаруживаемое в тех учреждениях, где определенные субъекты становились объектами познания и господства: в приютах, тюрьмах и т. д.

Я хотел изучить формы понимания самого себя, создаваемые субъектом. Но с тех пор, как я начал с этой последней проблемы, я был вынужден изменить свое мнение по нескольким пунктам. Позвольте мне немного себя покритиковать. В соответствии с положениями Хабермаса, можно выделить три основных типа техник: техники, позволяющие производить вещи, преобразовывать их, манипулировать ими; техники, позволяющие использовать знаковые системы; и, наконец, техники, позволяющие руководить индивидами, предписывать им определенные задачи или цели. То есть техники производства, техники означивания или коммуникации и техники доминирования. Но я всё больше и больше убеждался, что во всех обществах существует другой тип техник: техники, позволяющие индивидам собственными средствами производить определенное количество операций над своими телами, душами, мыслями, поведением, таким образом, чтобы изменить себя, доработать себя и достигнуть определенного состояния совершенства, счастья, чистоты, сверхъестественной силы. Назовем эти техники технологиями себя.

Если мы хотим проанализировать генеалогию субъекта в западной цивилизации, то мы должны принять во внимание не только техники доминирования, но и техники себя. Необходимо показать взаимодействие между этими типами техник. Когда я изучал приюты, тюрьмы и так далее, я, возможно, ставил излишний акцент на техники доминирования. В учреждениях этого типа действительно важно то, что мы называем дисциплиной. Однако это лишь один из аспектов искусства управления людьми в наших обществах. Изучив область отношений власти, взяв за отправную точку техники доминирования, в последующие годы я хотел бы изучать отношения власти, отталкиваясь от техник себя. Я думаю, что в каждой культуре эта технология себя подразумевает набор обязательств по отношению к истине: нужно открывать истину, просвещаться истиной, говорить правду. Все это считается важным либо для формирования, либо для трансформации себя.

Как же понимается обязательство истины в наших христианских обществах? Как всем известно, христианство — это конфессия (лат. confessio — исповедь, исповедание. — Пер.). Это значит, что христианство принадлежит к совершенно особому типу религий — к тем, которые налагают обязательства истины на тех, кто их практикует. В христианстве таких обязательств множество. Например, существует обязательство считать истиной набор положений, составляющих догматы веры, обязательство считать определенные книги постоянным источником истины и обязательство признавать решения определенных авторитетов в вопросах истины. Однако христианство требует и другой формы обязательства истины. Каждый христианин обязан исследовать, кто он есть, что происходит внутри него, какие ошибки он мог совершить, каким искушениям он подвергается. Более того, каждый обязан рассказывать об этом другим людям и, следовательно, свидетельствовать против самого себя.

Эти два набора обязательств — те, что касаются веры, книги, догматов, и те, что касаются самости, души и сердца, — связаны друг с другом. Когда христианин хочет исследовать себя, он нуждается в свете истины. И наоборот, его обращение невозможно без очищения души. Буддист также должен стремиться к свету и открывать истину о себе. Однако отношения между этими двумя обязательствами в буддизме и в христианстве сильно отличаются. В буддизме один и тот же тип просветления ведет вас к открытию того, что вы есть, и к открытию того, что есть истина. В этом одновременном просветлении себя и истины вы обнаруживаете, что ваше Я было только иллюзией. Я хотел бы подчеркнуть, что христианское открытие себя не разоблачает Я как иллюзию. Оно ставит заведомо бесконечную задачу, имеющую две стороны. Во-первых, это задача прояснения всех иллюзий, искушений и соблазнов, которые могут возникнуть в уме, и открытия реальности того, что происходит внутри нас. Во-вторых, это задача освобождения от всякой привязанности к этому Я не потому, что оно — иллюзия, а потому, что оно более чем реально.

Чем больше мы открываем истину о себе, тем больше мы должны отречься от себя; и чем больше мы хотим отречься от себя, тем больше нам нужно проливать свет на реальность самих себя. Это можно было бы назвать спиралью обнаружения истины и отречения от реальности — спиралью, которая лежит в основе христианских техник себя.

Недавно профессор Питер Браун заявил, что мы должны понять, почему в христианских культурах именно сексуальность стала сейсмографом нашей субъективности. Действительно, фактом — загадочным фактом — является то, что в бесконечной спирали истины и реальности, определяющей Я, сексуальность приобретает большое значение с первых веков нашей эры и затем становится все более и более важной. Почему существует столь фундаментальная связь между сексуальностью, субъективностью и обязательством истины? Вот в этом пункте и пересекаются моя работа и работа Ричарда Сеннета.

Отправной точной нашего семинара послужил отрывок из труда святого Франциска Сальского:

Самое достойное из всех животных, которые живут на земле, это слон. Он никогда не меняет самку и нежно заботится о ней всю жизнь. Спаривание происходит раз в три года в течение пяти дней и так незаметно, что никому не удавалось его наблюдать. Но на шестой день можно видеть, как слон идет прямо к реке, обмывает все тело и только тогда возвращается к своему стаду. Он чуждается каких-либо чувственных удовольствий. Так и человек должен омыть не только тело, но и очистить сердце от всякой привязанности и чувственности, и тогда со свободной душой заниматься более возвышенными делами^{^[4]}.

В этом отрывке каждый может распознать пример подобающего полового поведения: моногамия, верность и деторождение как основное или, может быть, единственное оправдание половых актов, которые даже в этих условиях остаются внутренне нечистыми. Я думаю, что большинство из нас склонно приписывать эту модель либо христианству вообще, либо нововременному христианскому обществу, развившемуся под влиянием капиталистической или так называемой буржуазной морали. Но что меня поразило, когда я начал изучать этот пример, так это то, что его можно встретить в латинской и даже эллинистической литературе. Там обнаруживаются те же идеи, те же слова и даже та же ссылка на слона. Уже признано, что языческие философы до и после Рождества Христова предлагали половую этику, в чем-то новую для своего времени, а в чем-то весьма родственную так называемой христианской этике. В рамках нашего семинара было убедительно подчеркнуто, что в то время этот философский пример сексуального поведения — модель слона — не был единственным известным и применяемым на практике. Он конкурировал с несколькими другими, но вскоре возобладал, так как был связан с социальными преобразованиями, включавшими распад городов-государств, развитие имперской бюрократии и усиление влияния провинциального среднего класса.

В этот период мы становимся свидетелями эволюции в сторону нуклеарной семьи, безоговорочной моногамии, взаимной верности супругов и тревожной озабоченности темой половых актов. Философская кампания в пользу модели слона была одновременно следствием и дополнением этой трансформации. Если эти предположения верны, мы должны признать, что христианство не изобрело свой кодекс полового поведения. Христианство восприняло его, укрепило его и придало ему гораздо более широкое распространение, чем прежде. Так называемая христианская мораль есть не что иное, как часть языческой этики, внедренной в христианство. Можем ли мы тогда сказать, что христианство не изменило положения вещей? Ранние христиане внесли важные изменения если не в сам кодекс половой этики, то, по крайней мере, в отношения каждого к собственной половой активности. Христианство предложило новый тип переживания себя как сексуального существа.

Чтобы прояснить ситуацию, я сравню два текста. Первый из них написан Артемидором, языческим философом III века, а второй — это хорошо известная 14-я книга трактата святого Августина «О Граде Божием». Артемидор, будучи язычником, написал книгу о толковании снов. Три главы этой книги посвящены сексуальным сновидениям. В чем смысл или, точнее, прогностическая ценность сексуального сновидения? Примечательно, что Артемидор интерпретирует сновидения противоположным образом по сравнению с Фрейдом: он толкует сексуальные сновидения в терминах экономики, социальных отношений, успехов и неудач в политической деятельности и повседневной жизни. Например, если вам снится, что вы занимаетесь сексом со своей матерью, это означает, что вы преуспеете в качестве судьи, поскольку ваша мать, очевидно, является символом вашего города или страны.

Важно, что социальное значение сновидения зависит не от характера полового акта, а главным образом от социального статуса партнеров. Например, для Артемидора не важно, с кем человек занимался сексом во сне — с девушкой или с мальчиком. Важно другое: богатым был партнер или бедным, молодым или старым, рабом или свободным, женатым или не женатым. Конечно, Артемидор задается вопросом о половом акте, но он видит его только с точки зрения мужчины. Единственный половой акт, который он знает или признает таковым, — это проникновение. Причем проникновение для него — не только половой акт, но и часть социальной роли мужчины в городе. Я бы сказал, что для Артемидора сексуальность является отношением, и что сексуальные отношения не могут быть отделены от социальных отношений.

Теперь обратимся к тексту Августина, чье значение — это та точка, к которой мы хотим прийти в нашем анализе. В «Граде Божием», а позднее и в трактате «Против Юлиана» Августин дает довольно пугающее описание полового акта. Он воспринимает половой акт как своего рода спазм. Все тело, говорит Августин, сотрясается страшными толчками. Человек полностью теряет контроль над собой. «Похоть эта овладевает всем телом, причем не только внешне, но и внутренне, и приводит в волнение всего человека, примешивая к плотскому влечению и расположение души; наслаждение же от нее — наибольшее из всех плотских наслаждений, отчего при достижении его теряется всякая проницательность и бдительность мысли»^[5]. Стоит отметить, что это описание не является изобретением Августина: то же самое можно найти в медицинской и языческой литературе предшествующего столетия. Более того, текст Августина практически совпадает с отрывком из диалога языческого философа Цицерона «Гортензий»^[6].

Удивительно не то, что Августин приводит традиционное описание полового акта, а то, что, дав столь пугающее описание, он затем допускает, что половые отношения могли быть в раю еще до грехопадения. Это особенно примечательно, поскольку Августин — один из первых Отцов Церкви, признавших такую возможность. Конечно, секс в Раю не мог быть таким эпилептическим по своей форме, каким мы его, к сожалению, знаем сейчас. До грехопадения тело Адама в каждой своей части было целиком и полностью послушным душе и воле. Если бы Адам хотел произвести потомство в Раю, он мог бы сделать это таким же подконтрольным себе образом, как, например, посеять семена в землю. Он не мог возбудиться непроизвольно. Все части его тела были подобны пальцам, жесты каждого из которых можно контролировать. Половой орган был чем-то вроде руки, аккуратно сеющей семя. Но что произошло с грехопадением? Совершив грех, Адам восстал против Бога. Он попытался уклониться от воли Бога и обрести собственную волю, не понимая, что само существование его воли полностью зависит от воли Бога. В наказание за этот бунт и в результате появления этой независимой от Бога воли Адам потерял контроль над собой. Он решил приобрести автономную волю и потерял онтологическую опору для нее. В итоге воля Адама неразделимо смешалась с непроизвольными движениями, и это ее ослабление вызвало катастрофические последствия. Тело и его части перестали повиноваться приказам, восстали против него, и первыми восстали половые части тела. Знаменитый жест Адама, прикрывающего свои гениталии фиговым листком, объясняется, по Августину, не тем простым фактом, что Адам устыдился их наличия, а тем, что его половые органы начали двигаться сами по себе, без его согласия. Эрегированный половой орган — это образ человека, восставшего против Бога. Дерзость полового органа — это следствие дерзости человека и наказание за нее. Неконтролируемый половой орган — это ровно то же самое, что и человек по отношению к Богу: это бунтарь.

Почему я так настаиваю на том, что, возможно, является лишь одной из тех экзегетических фантазий, на которые так щедра христианская литература? Я считаю, что этот текст свидетельствует о новом типе отношений, которые христианство установило между сексом и субъективностью. В концепции Августина по-прежнему доминирует — как тема и как форма — мужская сексуальность. Но центральной является уже не проблема проникновения, как это было у Артемидора, а проблема эрекции — и, следовательно, не проблема отношения к другим людям, а проблема отношения к самому себе или, вернее, отношения между своей волей и непроизвольными движениями. Принцип автономных движений половых органов Августин именует либидо.

Таким образом, проблема либидо, его силы, происхождения и действия становится центральной проблемой воли. Либидо — не какое-то внешнее препятствие для воли, а часть, внутренняя составляющая воли.

Оно — не проявление мелких желаний, а результат воли человека, когда эта воля выходит за пределы, изначально установленные для нее Богом. Следовательно, духовная борьба с либидо заключаются не в том, чтобы, согласно платоновской модели, обратить взор к небу и вспомнить реальность, которую мы прежде знали и забыли. Напротив, она заключается в том, чтобы постоянно обращать взор вниз или внутрь, чтобы выследить среди всех движений души те, которые происходят от либидо. Эта борьба бесконечна, так как либидо и воля не могут быть отделены друг от друга по существу. И, кроме того, эта борьба есть не только вопрос мастерства, но и вопрос диагностики истины и иллюзии. Она требует постоянной герменевтики себя.

В подобной перспективе половая этика накладывает очень строгие обязательства истины, заключающиеся не только в усвоении правил полового поведения, но и в постоянном изучении себя как либидинальных существ. Можно ли сказать, что после Августина у нас появляется умозрительный опыт секса? Скажем, по крайней мере, что в анализе Августина происходит подлинная либидинизация секса. Моральное богословие Августина — это в определенной степени систематизация многих предшествующих рассуждений, но вместе с тем и совокупность духовных техник.

Читая аскетическую и монашескую литературу IV–V веков, нельзя не поразиться тому, что эти техники не имеют прямого отношения к практическому контролю сексуального поведения. О гомосексуальных отношениях почти не говорится, хотя в большинстве своем аскеты жили в постоянно действующих и многочисленных общинах. Техники, о которых идет речь, были связаны преимущественно с потоком мыслей, вливающихся в сознание, нарушающих самой своей множественностью необходимую цельность созерцания и обманом передающих человеку образы или внушения Сатаны. Задача монаха не была задачей философа: добиться господства над собой путем окончательной победы воли. Она состояла в том, чтобы постоянно контролировать свои мысли, исследовать их, чтобы выяснить, чисты ли они, не скрывается ли в них или за ними что-то опасное, не несут ли они в себе нечто иное, чем кажутся на первый взгляд, не являются ли они формой иллюзии и обольщения. К этим данным всегда нужно относиться с подозрением, их нужно тщательно изучать и проверять. Так, согласно Кассиану, человеку нужно исследовать себя по примеру меняльщика, который проверяет получаемые монеты. Истинная чистота заключается не в способности лечь с молодым и красивым юношей и даже не прикоснуться к нему, как это делал Сократ с Алкивиадом. Монах истинно целомудрен тогда, когда в его сознании не возникает никаких нечистых образов, даже ночью, даже во сне. Критерий чистоты состоит не в способности держать себя под контролем даже в присутствии самых желанных людей, а в способности открыть в себе истину и победить в себе иллюзии, искоренить образы и мысли, постоянно производимые умом. Вот где проходит линия духовной борьбы с нечистотой. Центральная проблема половой этики сместилась от отношения к людям, от модели проникновения в сторону отношения к себе и модели эрекции, то есть в сторону совокупности внутренних движений, которые ведут от исходного, едва различимого помысла до полного — причем совершаемого в одиночестве — осквернения, поллюции. Какими бы ни были разными и в конечном счете противоречивыми эти явления, в них можно выявить общий вектор: сексуальность, субъективность и истину, которые оказываются тесно связаны друг с другом. Такова, как я полагаю, религиозная рамка, в которой находится проблема мастурбации — и которой греки практически не знали или, во всяком случае, которой они не придавали значения, считая, что мастурбация — это занятие рабов и сатиров, но не свободных граждан, — Так мастурбация становится одной из ключевых проблем сексуальной жизни.

Ричард Сеннет

В заключение я бы хотел показать, как некоторые христианские понятия исследования самого себя через исследование своей сексуальности вновь появились в современном обществе. Для этого мне понадобится проследить историю мастурбации с середины XVIII века до конца XIX века.

Выражение «вновь появились» я использую здесь намеренно. В начале XVIII века аутоэротизм не представлял особого интереса для медицинских и образовательных учреждений. Конечно, онанизм считался грехом, но существовал разрыв между христианским предписанием и медицинским диагнозом. Аутоэротизм причисляли к одному из многих расстройств, которые могли возникнуть вследствие половой несдержанности. Герман Бурхаве в «Institutiones medicae» («Медицинских установлениях»), опубликованных в 1708 году, так описывает общие проявления полового излишества: «слишком обильное выделение семени вызывает усталость, слабость, недомогание при движении, судороги, худобу, сухость, жар и боли в оболочках мозга, притупление чувств, особенно зрения, спинную сухотку, слабоумие и другие расстройства подобного рода». К моменту выхода работы Рихарда фон Крафт-Эбинга «Сексуальная психопатия» в 1887 году все эти симптомы связывались с мастурбацией. Более того, их причиной считалось уже не «слишком расточительное исполнение полового акта», а сексуальное желание. Сексуальное желание, регулярно испытываемое в одиночестве, приводит к мастурбации, затем к гомосексуализму и, наконец, к безумию. За время, прошедшее от Бурхаве до Крафт-Эбинга, сексуальность смещается от поведения человека к его самочувствию.

Возможно, самым важным медицинским документом в этой области является работа франко-швейцарского врача Самюэля Тиссо «Онанизм, или Исследование о болезнях, вызываемых мастурбацией», вышедшая в Лозанне в 1758 году. Книга Тиссо была не первой книгой на эту тему в XVIII веке: сомнительная честь первопроходца принадлежит безымянному англичанину, опубликовавшему в 1716 году труд под названием «Онания». В этом труде было впервые заявлено, что мастурбация — это особая болезнь со своей клинической картиной, но текст был подан в такой гротескной и в то же время расплывчатой форме, что, несмотря на успех среди коллекционеров эротики, научная публика не восприняла книгу всерьез. Тогда как книгу Тиссо оценили: он взялся объяснять с физиологической точки зрения, почему мастурбация приводит к безумию.

Тиссо утверждал, что мастурбация — это самый мощный сексуальный опыт, который человек может получить физиологическим путем, так как она заставляет кровь приливать в мозг интенсивнее, чем во время любого другого полового акта: «Усиленный приток крови объясняет, как эти излишества приводят к безумию. <…> Кровь расширяет нервы, истощает их, они теряют способность сопротивляться впечатлениям и впоследствии ослабевают». Учитывая тогдашние представления о связи между кровью и нервами, это казалось вполне логичным. Новым, шокирующим и, казалось, научно подтвержденным теорией Тиссо, было то, что удовольствие, которое человек может доставить себе сам, является эротически более сильным, чем удовольствие, которое он может получить от сношения с представителем противоположного пола. Любой, кого не сдерживают социальные ограничения и кто может наедине с собой следовать чистейшему диктату удовольствия, находится в опасности: он может полностью отдаться аутоэротизму и в конце концов сойти с ума.

Оспаривая клиническую картину, установленную Бухааве за полвека до, Тиссо приводит восемь причин того, почему мастурбация опаснее сексуальных излишеств с женщинами. Последняя и самая серьезная из этих причин — психологическая. Мастурбатора снедают «стыд и жуткие угрызения», неведомые Дон Жуану. Это внутреннее психологическое осознание своей проблемы посылает в мозг столько крови, что возникает настоящий потоп из нервных импульсов. Для современников Тиссо физиологическое объяснение имело решающее значение: описанный им шокирующий факт доказывал, что безудержным желанием душа может в буквальном смысле свести себя с ума. У Тиссо появляется представление о том, что человек способен сам свести себя с ума, и это внутренний процесс. Возникает полностью внутренняя система желания, осознания и разрушения. Тиссо очертил контуры ужасной замкнутой в себе внутренней эротической жизни — более страстной, более важной, более опасной, чем любая другая форма эротического опыта. Мы должны спасти человека от этого одиночества, — заключал он.

Важно, что к конкретному сексуальному феномену Тиссо применил кальвинистский пуританизм. Он провел различие между беспристрастным, научным отношением врача к другим половым расстройствам, как, например, чрезмерное потворство своим желаниям, и моральным отношением врача к мастурбации. Мастурбация — это «преступление», и «более справедливой» реакцией на него является «презрение окружающих, а не жалость с их стороны». Бурхаве стремился к созданию научного дискурса о сексуальности, свободного от христианской морали. Тиссо вернул эту мораль, но выборочно: только аутоэротизм заслуживает — если это правильное слово — христианского порицания.

Тиссо предложил три принципа аутоэротизма, которые оказали определяющее влияние на медицинские и педагогические воззрения конца XVIII и всего XIX века. Во-первых, сексуальность в одиночестве обладает мощной возбуждающей силой; во-вторых, аутоэротизм — это состояние, в котором человек максимально себя осознает; в-третьих, одновременно быть сексуально возбужденным и осознающим себя в одиночестве опасно: тело находится на пути к безумию, а душа — на пути к погибели.

В наследии Тиссо и вообще в феномене аутоэротизма XIX века важно то, что сквозь призму аутоэротизма ученые пытались понять эротизм вообще.

Вооружившись тремя описанными положениями, они пытались понять сексуальность. Вместо того чтобы строить область знания, доступную медику, вокруг людей, занимающихся любовью вместе, они изолировали индивида и изучали его в отдельности, исходя из того, что именно в изоляции человек наиболее остро ощущает свою сексуальность. Так выразилось приложение к изучению секса индивидуализма XIX века, в основе которого лежал принцип рассмотрения человека как изолированного индивида.

На протяжении XIX века подход Тиссо к аутоэротизму стал методом постижения сексуальности вообще. Во-первых, в силу существовавших тогда представлений об аутоэротизме врачи и педагоги привыкли думать, что сексуальное желание существовало до сексуального влечения, и их можно было отделить друг от друга. Считалось, что желание обычно переживается как тайна. Несмотря на то, что желание всецело принадлежит телу, оно является чем-то предшествующим желанию кого-либо другого и достигает наивысшей силы тогда, когда держится в секрете. Такое сексуальное желание находится во владении индивида: влечение к другому человеку — скорее удовлетворение этого желания, чем его исток. Поскольку желание было скрыто внутри индивида, проблема для врача или наставника состояла в том, чтобы о нем узнать. Широко известны причудливые симптомы, которые викторианская медицина приписывала мастурбаторам: внезапный рост волос на ладонях мастурбирующей руки, распухание языка, расширение зрачков или, у женщин, резкое увеличение клитора. У викторианских медиков была причина для изобретения этих симптомов: поскольку сексуальное желание само по себе было тайным, скрытым внутри индивида, врач или другой облеченный авторитетом человек мог получить контроль над индивидом не иначе, как придумав симптомы, выдающие это желание. Крайним проявлением этой фантазии-изобретения стало описание женской мастурбации в тексте Тезе Пуйе 1876 года, в одном из первых примеров медицинской литературы на эту тему. Картину женской мастурбации составляют раздражительность, грубость по отношению к незнакомцам и лживость. Это неизменные признаки того, что женщина мастурбировала. Наконец, говорит Пуйе, «есть определенный аспект, je ne sais quoi^[8], который легче распознать, чем выразить словами». Тиссо утверждал, что аутоэротизм вовлекает человека во внутренний, замкнутый мир. Ко времени Пуйе сексуальное желание как таковое стало рассматриваться как нечто замкнутое, сугубо приватное. Кто-то другой может получить власть над этим желанием, только обнаружив на теле признаки, выдающие его присутствие. Желание должно быть заметным, чтобы по отношению к нему могло осуществиться отношение власти.

Второй путь, который привел к тому, что аутоэротизм стал призмой для понимания эротики, касается связи между сексуальным желанием и воображением. Напомним, что Тиссо считал аутоэротический опыт самым мощным сексуальным опытом, который возможен у человека. В XIX веке это представление распространилось и на сексуальное воображение. Считалось, что в изоляции сексуальные желания человека становятся дикими. В одиночестве, пишет Клод-Франсуа Лаллеман в 1842 году, человек изобретает эротическую жизнь, которую мир никогда не сможет удовлетворить в достаточной мере. Врач должен подавлять огонь сексуального желания внешними репрессивными мерами. Кроме того, великим карателем желания является, согласно Лаллеману, супружеский секс. Цель этих внешних, социальных технологии контроля, — это противодействие влиянию воображения. Существует фундаментальный антагонизм между фантазией и социальным порядком.

Наконец, и это самое важное, урок аутоэротизма заключался в том, что сексуальность сама по себе может быть инструментом измерения человеческого характера. Хотя физиологические взгляды Тиссо в течение XIX века утратили влияние, установленная им связь между аутоэротизмом и моральным характером индивида стала еще сильнее. В одном популярном справочнике по половой гигиене для молодежи, вышедшем в 1917 году (это книга Роберта Уилсона «Воспитание молодежи в области половой гигиены»), говорилось: «Мальчик, который может смотреть отцу и матери в глаза прямо и с улыбкой, который может расправить плечи и глубоко дышать, который считает отца своим товарищем, а мать — своей лучшей подругой, не мастурбирует». Мальчик может с улыбкой смотреть родителям в глаза, потому что ему нечего скрывать: у него нет личной, приватной тайны о сексе. Именно такое представление становится наиболее влиятельным. Открытость, правдивость в общении с другими людьми всё теснее связывается с тем, как человек управляет своей сексуальностью. Это управление осложняется тем, что сексуальность стала восприниматься как мощное, центростремительное, замкнутое переживание желания. Таким образом, сложность заключается в том, чтобы говорить правду о сексе, которая становится запутанной, когда произносится правда о себе, которая в свою очередь сопротивляется обнаружению.

Августин полагал, что в центре определения сексуальности находится чувство, а не действие или социальное положение, как считал Артемидор. То же самое происходит и здесь.

Сексуальность — это архитектура всего мира внутреннего желания.

Медицинские и христианские тексты были едины в том, что подлинной основой самопознания служит изучение того, что желает человек, а не того, что он делает.

В этом узле правдивости, сексуальности и личного самопознания заключено отношение власти. Узел завязан таким сложным образом, что для того, чтобы распутать его, человеку необходим внешний авторитет: христианин исповедуется священнику, мы идем к врачу. Викторианская медицина вернулась к христианским корням культуры не в своем стремлении к подавлению сексуальности, а в придании особой психологической важности познанию себя через совет и контроль другого, более осведомленного человека.

Этот анализ наследия Тиссо можно соотнести с вопросом об отличии, который я поднял в самом начале. Сексуальный опыт есть у каждого человека, но медицинские и педагогические теории прошлого века передали нам представление о том, что путь к постижению того, в чем состоит наше отличие, наша индивидуальность, проходит через понимание нашей сексуальности. Универсальное используется для определения частного. Однако в викторианском наследии есть элемент, который затемняет этот процесс: я имею в виду определение сексуальности в терминах желания, а не активности. «Каждый человек занимается любовью, — сказал один из испытуемых Крафт-Эбинга, — но каждый думает при этом о чем-то своем». Действительно, вывести из личных сексуальных желаний способность человека к верности, мужеству или правдивости с другими очень трудно, если вообще возможно. Само то, что сексуальные мысли, желания, фантазии должны рассматриваться как особо важные, принципиальные для определения всей личности индивида, окружает индивидуальное отличие ореолом таинственности. Привилегированный статус желания — это наследие христианства. И сегодня мы еще далеки от того, чтобы справляться с тем, что унаследовали.

^[1] Жан-Антельм Брийя-Саварен (1755–1826) — юрист, философ, а также известнейший гурман и знаток кулинарии. Как депутат Генеральных штатов выступал в защиту смертной казни. Особенно знаменита его книга «Физиология вкуса, или Трансцендентальная кулинария». — Все примечания принадлежат переводчику.

^[2] Бунтующий человек (франц.), понятие, появившееся после одноименного эссе Альбера Камю.

^[3] Термин Э.Дюркгейма.

^[4] Св. Франциск Сальский. Руководство к благочестивой жизни / пер. свт. Феофана Затворника. Брюссель: Жизнь с Богом, 1994. — Фуко приводит текст а английском переводе XVII века, а перевод Феофана Затворника выполнен двумя столетиями позже.

^[5] Бл. Августин. Творения. Кн. 4. СПб.: Алетейя, 1998.

^[6] «Гортензий, или О философии» — утраченное сочинение Цицерона, целью которого было побуждение к занятиям философией.

^[8] Я не знаю, что (франц.); нечто неописуемое.

Перевод: Дана Смолякова

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem и А+А!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

Наталия Мазур — о творческой судьбе Лео Стайнберга

Отрывок из книги «Птицы, искусство, жизнь: год наблюдений»

вам также понравится

6 вопросов Кио Маклир

Вам также понравится

Отрывок из книги «Интернет животных»

вам также понравится

Мария Агеева — о трудностях перевода

Вам также понравится

Интервью с Эми Липтрот

Вам также понравится

Отрывок из книги «Fine Cuts. Интервью о практике европейского киномонтажа»

Вам также понравится

Отрывок из книги Эми Липтрот «Выгон»

Эми Липтрот

вам также понравится

Комиксы и Ко

Обзор комикса «История сексуальности»

Майкл Тейлор: Через нос проходит путь внутрь человека

Вам также понравится

Ричард Сеннет и Мишель Фуко: Сексуальность и одиночество

18+

Наталия Мазур — о творческой судьбе Лео Стайнберга

Читайте Также

Отрывок из книги «Птицы, искусство, жизнь: год наблюдений»

Читайте также

вам также понравится

6 вопросов Кио Маклир

Читайте также

Вам также понравится

Отрывок из книги «Интернет животных»

Читайте Также

вам также понравится

Мария Агеева — о трудностях перевода

Читайте Также

Вам также понравится

Интервью с Эми Липтрот

Читайте Также

Вам также понравится

Отрывок из книги «Fine Cuts. Интервью о практике европейского киномонтажа»

Читайте также

Вам также понравится

Отрывок из книги Эми Липтрот «Выгон»

Эми Липтрот

Читайте также

вам также понравится

Комиксы и Ко

Читайте Также

Обзор комикса «История сексуальности»

читайте также

Майкл Тейлор: Через нос проходит путь внутрь человека

Читайте также

Вам также понравится

Ричард Сеннет и Мишель Фуко: Сексуальность и одиночество

Читайте Также

18+