14 Октября / 2026

Московская книжная неделя 2026: итоги

Фото: Анастасия Князева

С 26 сентября по 4 октября в Москве в третий раз прошла Московская книжная неделя — распределенный фестиваль, организованный издательством Ad Marginem и сервисом Яндекс Книги. Девять дней издательства, книжные магазины, библиотеки, музеи, бары и кофейни по всему городу устраивали презентации, экскурсии, кинопоказы, забеги и рейвы. Финалом стала первая Московская независимая книжная ярмарка. О том, как это было, — в тексте и на фотографиях.

Неделя в цифрах

60+ площадок по всему городу
30+ издательств-участников
180+ событий для взрослых и детей
16 000+ посетителей

Какие были события

Неделя началась накануне официального старта: 25 сентября Ad Marginem отметил 32-й день рождения в Warehouse на Переведеновском — с книгами по издательским ценам, музыкой, Фотокиоском и короткометражками киносообщества ЛУЧ по книгам издательства.

Гостям дарили «Миссию библиотекаря» Хосе Ортега-и-Гассета — эссе о том, что происходит с чтением, когда книг становится слишком много. Книга была выпущена эксклюзивным тиражом специально к фестивалю — но прочитать эссе «Миссия библиотекаря» можно и сейчас, в составе книги «Что значит читать».

Презентации и телемосты

За девять дней прошло больше 40 презентаций и паблик-токов от 30 издательств. В «Книжном в Книжном» представили «Укоренение» Симоны Вейль и «Живые и мертвое» Евгения Марголита. Издательство Института Гайдара привело в «Библиотеку на Газетном» книги Лайонела Триллинга и Карла Поланьи. В «Пархоменко» обсуждали воспоминания Тоидзуми Ёнэко «Сирень и война», а в Центре Вознесенского — «Веселье крушений» Джузеппе Унгаретти. Ad Marginem устроил паблик-ток о культовых книжных магазинах в музее «ЗИЛАРТ», разговор о московском дневнике Вальтера Беньямина на ВДНХ и презентацию «9П» Евгения Асса в Центре «Зотов».

Некоторые авторы присоединились к фестивалю по видеосвязи. Китайская писательница Ли Цзюань рассказала о «Моем Алтае», британский журналист Стюарт Джеффрис — о «Краткой истории глупости», а Мария Степанова — о сборнике «Перемещенное лицо».

Дни открытых дверей и экскурсии

Больше 35 экскурсий и дней открытых дверей привели гостей туда, куда читателя обычно не пускают. В типографиях Capital Press, «Радуга» и издательства «Наука» смотрели на печатные машины в работе, в студии «Вимбо» — на запись аудиокниги. Пили чай на «Издательской кухне» НЛО, заглядывали в редакции Ad Marginem и «Самоката», в архив Музея «Гараж» и в Центр восточной литературы РГБ.

Гуляли и по городу: поднимались на крышу Дома Нирнзее, где уже полвека работает редакция «Вопросов литературы», ходили по книжной Москве с Борисом Куприяновым, снимали на пленку места из «Москвы майской» Лимонова с фотолабораторией ЛУЧ и учились у Франца Хесселя фланировать по дворам юго-запада.

Забеги, шахматы, букдейтинг
и другие форматы

Блок «Книжный рейв» проверял, сколькими способами сегодня можно собраться вокруг текста. С SHU RUN™ пробежали около 12 километров по литературной Москве, на букдейтинге «Смысловой 226» знакомились через любимые книги, играли в литературную мафию, а в баре METHOD прошел шахматный турнир Rep Chess. Еще были книжный стендап, букхоппинг, тихий рейв в Центре Вознесенского, PowerPoint-вечеринка в защиту «плохих» книг и аукцион с ЧТИВО, где с молотка ушли редкие издания из архива Ad Marginem.

Отдельной линией шли больше 10 кинопоказов — от «Пианистки» Ханеке до «Безумного Пьеро» Годара и «Мадам Бовари» Шаброля.

Московская независимая книжная ярмарка
и Открытая книжная конференция

3 октября в Цехе отделки ЦТИ «Фабрика» прошла первая Московская независимая книжная ярмарка. Больше 30 независимых издательств — от «Гаража», НЛО и V—A—C Press до «Носорога», Издательства Ивана Лимбаха и «Самоката» — привезли книги, о которых читатели говорили всю неделю.

Там же прошла первая Открытая книжная конференция — попытка поговорить с читателями о том, что происходит внутри индустрии. Двенадцать спикеров из издательств, музеев, книжных магазинов и культурных проектов — среди них Борис Куприянов, Михаил Котомин, Кирилл Маевский, Дмитрий Хворостов, Андрей Гельмиза и Ася Филиппова — рассказали о книжных медиа, образовательных программах, книготорговле в регионах и о том, каким может быть книжный рынок завтра. Модерировал конференцию Максим Мамлыга.

Спасибо партнерам

Ничего бы не получилось без генерального партнера — сервиса Яндекс Книги — и партнеров фестиваля — «Смысловой 226», «Бери заряд», Random Coffee и Timepad.

Благодарим за организацию и проведение аукциона ЧТИВО!
Благодарим наших медиапартнеров: Lenta.ru, «Москвы 24», «Москвички», «Коммерсантъ Weekend», RTVI, «Афиши КП», «Культуры.РФ», «Москвич Mag», «Огорода», Grazia, «Ножа», ÖMANKÖ, «Осторожно, Москва», «Привет, не хочешь сходить?», «Две в Москве», «Пойдем! Москва», FOMOTEKA и «Вместе с детства».

О Московской книжной неделе вышло больше 4500 публикаций, их общий охват превысил 40 миллионов, а вовлеченность — 135 000!

Спасибо всем, кто провел эти девять дней на фестивале. До встречи на Московской книжной неделе в следующем году!

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

13 Октября / 2026

Syllabus lectionum: рекомендации преподавателей, редакторов и переводчиков

Мы попросили исследователей, преподавателей, переводчиков и редакторов выбрать книги из нашего каталога, важные для прочтения студентам в этом учебном году. В подборке встретились философия и антропология, история и социология, литература, искусство и медиа — книги, которые помогают увидеть знакомые вещи под другим углом, выйти за пределы привычного масштаба, проследить историю идей и внимательнее присмотреться к тому, как устроены тексты, образы и целые системы знания.

Привычное под новым углом

Есть вещи, которые кажутся нам естественными просто потому, что мы давно привыкли видеть их именно так. Эти книги возвращают привычным понятиям их историю и показывают, как менялись наши представления о здоровье и болезни, сексуальности и материнстве, работе и бюрократии, заботе о себе и о других. За знакомыми словами здесь проступают нормы, институты, личный опыт и целые эпохи.

Мишель Фуко. История сексуальности (в 4 томах)

Фундаментальное исследование Мишеля Фуко будет полезно студентам в новом учебном году, потому что оно позволяет взглянуть на классические тексты под непривычным углом: через историю практик, в которых субъект творит самого себя через взаимодействие с собой и другим — философом, учителем, духовником, психоаналитиком. Этот подход разительно отличается от стандартного перечисления имен, дат, пересказа основных мест, в лучшем случае — обсуждения тонкостей перевода классических текстов, которые часто можно услышать на занятиях по истории философии. Работа Фуко — хороший пример того, как изучение классических текстов может быть современным и даже злободневным, учитывая то, насколько политически нагруженными оказываются сегодня темы психотерапии, сексуальности и заботы о себе.

Алексей Салин, кандидат философских наук, доцент Школы дизайна НИУ ВШЭ
Переводчик книги «Введение в социологию музыки»

Жорж Кангилем. Нормальное и патологическое

«Нормальное и патологическое» Жоржа Кангилема стоит прочитать как введение в одну из важнейших линий французской философии XX века: историческую эпистемологию, исследующую исторические условия формирования научного знания и его критериев. С одной стороны, Кангилем радикализирует подход своего учителя — Гастона Башляра, — и развивает эпистемологическую историю наук, в которой становление знания рассматривается в связи с практиками, нормами и проблемами живого. С другой, — его исследования стали важной опорой для «Истории безумия» и «Рождения клиники» Мишеля Фуко. В этой книге Кангилем показывает, почему статистическая распространенность еще не определяет норму, а отклонение от нее само по себе не означает болезни. Здоровье предполагает способность живого существа устанавливать новые нормы в меняющихся условиях. Болезнь сужает эту способность и возможности жизни, поэтому понять патологическое невозможно без обращения к опыту заболевшего и его отношениям со средой. Этот текст — урок философского мышления: как за привычными научными классификациями, которые могут некритически восприниматься как нечто само собой разумеющееся, обнаруживать историческую динамику, практические задачи и ценностные суждения, которые нельзя свести к количественным показателям.

Татьяна Соколова, кандидат философских наук, научный сотрудник Института философии РАН
Переводчик книги «Кибернетика и происхождение информации»

Дэвид Гребер. Утопия правил

Гребер интересен студентам не столько как критик бюрократии вообще, сколько как автор, который фиксирует парадокс, вполне узнаваемый в веберовской традиции: вопреки риторике о дерегулировании и «конце господства», о котором говорят сторонники Нового государственного управления, бюрократические процедуры не отступают, а превращаются в тотальный способ мышления, для меня это прямое продолжение веберовского диагноза «стальной клетки» и «египтизации». Там, где Гребер говорит о бюрократии как о структуре, подавляющей воображение и игру, он фактически нащупывает ту же проблему, которую я формулирую как дефицит легитимности. Формальная рациональность процедур не создает автоматически согласия и веры (Glaube) в их значимость (Geltung), а лишь маскирует асимметрию власти под нейтральный регламент. Особенно показательно, что книга написана уже применительно к глобальному, наднациональному уровню, в том же поле, где сегодня действуют транснациональные супербюрократии, о которых пишут Антер, Бройер и Бах и другие, в которых формальные правила служат не столько инструментом управления, сколько способом легитимации власти, которая уже не описывается в классических категориях приказа и подчинения (Вебер и критика Лумана). Как книга по кризису легитимности институтов в позднем модерне однозначно рекомендуема к прочтению.

Дмитрий Катаев, доктор социологических наук, профессор кафедры социологии ЛГПУ
Научный редактор книг «Неистовый модерн. Великая эпоха социологии 1949–1969», «Рефеодализация» и «Гиперполитика»

Мар Гарсия Пуч. История позвоночных

Если бы Мишель Фуко был женщиной и жил в XXI веке, он бы написал не «Рождение клиники», а «Историю позвоночных», настолько явно прослеживаются параллели у этих двух работ. Фуко показывает, что медицина создает определенные способы различать нормальное и патологическое. У Гарсии Пуч похожий механизм, только применительно к материнству, а ее исследование более личное и эмоциональное, так как писала она про себя в модном нынче жанре «автофикшн». Личный опыт героини сталкивается с медицинскими и социальными представлениями о том, каким должно быть «правильное» женское состояние. Любое существенное отклонение от этой модели считается обществом проблемой. Но кто имеет право определять, что является нормальным опытом материнства?

Татьяна Русакова, кандидат политических наук, старший научный сотрудник Института Латинской Америки РАН
Переводчик книги «Глубинная Мексика»

Джон Селларс. Стоицизм

Эта книга послужит хорошей отправной точкой для погружения в стоицизм. Книги этого автора уже известны российскому читателю, но если до сих пор речь шла о научно-популярных работах о том, как применить идеи Марка Аврелия и Эпиктета к современной жизни, то теперь речь именно о фундаментальном научном труде. Об этом говорят, по крайней мере, список использованной литературы и бережная работа с источниками, цитатами и пр. Как и в случае с фундаментальным исследованием Фуко [«История сексуальности»], эта книга станет хорошим подспорьем для студенческих статей, докладов и эссе.

Алексей Салин, кандидат философских наук, доцент Школы дизайна НИУ ВШЭ
Переводчик книги «Введение в социологию музыки»

Географии мысли

Чтобы увидеть мир иначе, иногда достаточно отступить на несколько шагов. Эти книги предлагают посмотреть на человека и общество из других точек — с берега океана, из глубины истории, из другой культуры или совсем другой системы координат. Первобытное общество, море как пространство человеческой истории, Мексика с ее культурной памятью — каждый новый масштаб меняет очертания привычного мира.

Маршалл Салинз. Экономика каменного века

Одна из важнейших работ в современном социальном знании, объясняющая, помимо прочего, отчего расхожее представление, что жизнь первобытного человека была «скудна, тяжела, но, по счастью, кратка» — радикально неверно.

Андрей Тесля, кандидат философских наук, научный руководитель Центра исследования русской мысли БФУ им. Канта

Дэвид Гребер. Главная тайная истина мира…

На мой взгляд, Гребер — один из важнейших современных мыслителей, чья заслуга не только в смелом пересмотре многих стереотипов, связанных как с жизнью первобытных и традиционных обществ, но и в позитивной критике современного мира и его жизненного уклада. Тексты Гребера — от небольших эссе до фундаментальных трудов, таких как «Долг» или «Бредовая работа» — написаны настолько просто, что создается ощущение участия в неспешной беседе с самим автором, что однако нисколько не лишает их глубины, прозорливости и научной смелости. Более вдохновляющего чтения для историков, антропологов и политологов я для себя не находил. «Главная тайная истина мира…», состоящая из эссе разных лет на широкий спектр тем, — отличный выбор как для введения в творчество Гребера, так и для давних почитателей его таланта.

Василий Щепкин, кандидат исторических наук, доцент Института востоковедения и африканистики НИУ ВШЭ (Санкт-Петербург)
Составитель книги Бронислава Пилсудского «Тусу-куру. Из записной книжки этнографа» (готовится к изданию)

Карл Шмитт. Суша и море

Во времена, когда геополитика из маргинального и полуругательного именования превратилась в осязаемую действительность, почитать что-то по-настоящему хорошее и вдохновляющее на тему взаимодействия и борьбы стихий — как глоток свежего воздуха. Кьеркегор писал: «Теряя сознание, люди восклицают: воды! одеколона! гофманских капель! Однако тому, кто отчаивается, надобно кричать: возможного, возможного!» — вот это именно оно и есть. Нас прижимает к земле гравитацией большого континента, в эту пору самое время всерьез задуматься о море (как идее, образе, мечте и, в конечном счете, стратегии).

Владимир Башков, преподаватель Школы философии и культурологии НИУ ВШЭ
Переводчик книги «Гамлет или Гекуба»

Этот текст позволит студентам увидеть живой источник нынешних геополитических размышлений о цивилизациях суши и цивилизациях моря, в терминах Дугина — талассократий и теллурократий. Любопытна эта книга тем, что она представляет собой одновременно и феноменологический опыт, и очерк всемирной истории, и экскурс в историю идей, причем все это изначально Шмитт адресовал своей двенадцатилетней дочери, что делает ее удивительно сказочной по исполнению. Книга будет полезна для студентов всех социальных и гуманитарных направлений как введение в современную геополитическую ситуацию, особенно в сфере мореходства и международного морского права.

Алексей Салин, кандидат философских наук, доцент Школы дизайна НИУ ВШЭ
Переводчик книги «Введение в социологию музыки»

Гунтер Шольц. Философия моря

Книга «Философия моря» Гунтера Шольца отлично вписывается в цикл предшествующих публикаций издательства Ad Marginem, посвященных рефлексии отношений человека и водной стихии. А в этом ряду находятся такие непохожие сочинения, как «Суша и море» Карла Шмитта, «Иные миры» Федерико Кампаньи, «Теория одиночного мореплавателя» Жиля Греле или «Столпы моря» Сильвена Тессона. Ознакомление с ними открывает для отечественных читателей, в большинстве своем людей сухопутных, совершенную новую перспективу на море как альтернативную форму культурной экзистенции. В этом смысле работа Шольца как бы логически завершает эту серию, позволяя интересующейся публике заглянуть в европейскую историю идей о море и морском существовании. Систематизированный взгляд на море с точки зрения различных мыслителей и философских дисциплин представляет собой очень изящное введение в философию в целом. В нем автор убедительно показывает, что уже с Античности и вплоть до 20 века водная стихия вызывала поистине философские вопросы. Оригинальный экскурс в историю философии моря дает шанс лучше понять значимость «пространственной революции» (К. Шмитт), связанной с освоением мирового океана и его социокультурными последствиями.

Олег Кильдюшов, старший научный сотрудник Центра фундаментальной социологии НИУ ВШЭ
Редактор книги «Суша и море»

Гильермо Бонфиль Баталья. Глубинная Мексика

«Глубинная Мексика» — книга-мастхэв для гуманитариев. Антропологам она особенно важна как пример отказа рассматривать культуру коренных народов через «внешнюю оптику». Политологам-международникам, особенно латиноамериканистам (кем я сама и являюсь, поэтому рекомендую от души) «Глубинная Мексика» позволяет проследить связь между культурным конфликтом, легитимностью государства, модернизацией и демократическим развитием, а еще понять, как глобализация и универсальные модели развития сталкиваются с локальными культурными системами и что из этого получается. А еще поставить вопрос, возможно ли вообще современное государство, которое не вынуждает часть своего населения отказаться от собственной уникальной культурной основы.

Татьяна Русакова, кандидат политических наук, старший научный сотрудник Института Латинской Америки РАН
Переводчик книги «Глубинная Мексика»

Труд, необходимый для понимания истории и идентичности [Мексики], изданный в прекрасном переводе и с прекрасной научной редактурой

Дарья Синицына, кандидат филологических наук, доцент кафедры романской филологии СПбГУ
Переводчик книги «История позвоночных»

Как рождаются идеи

Знание никогда не возникает в пустоте. За теориями стоят люди, их встречи и споры, научные сообщества, политические обстоятельства и личные истории. Эти книги возвращают идеям их человеческий контекст и показывают интеллектуальную историю в движении: как возникают новые вопросы, сталкиваются разные взгляды и меняется сам способ понимать мир.

Томас Вагнер. Неистовый модерн. Великая эпоха социологии

Строго говоря, книга Томаса Вагнера «Неистовый модерн. Великая эпоха социологии 1949–1969» не является работой по истории социологии в привычном смысле. Более того, ее название несколько вводит читателя в заблуждение — и этот момент отметили многие критики — в ней не идет речь ни о модерне как особой эпохе социокультурной истории человечества, ни о послевоенной социологии как таковой. Работа в основном посвящена теме восстановления разрушенных человеческих и профессиональных связей между немецкими учеными, оказавшимися по разные стороны идеологических баррикад в результате модернизационной катастрофы в Германии 1930–1940-х годов. Сочинение продолжает цикл трудов автора по нарративной истории идей, в которых исследуются часто амбивалентные взаимоотношения между правыми и левыми деятелями ФРГ. Несмотря на то, что главными героями данного рассказа в жанре интеллектуальной истории являются Теодор Адорно (Франкфуртская школа) и Арнольд Гелен (Лейпцигская школа) как эмблематические представители жертв и пособников нацизма, продуктивным оказывается более комплексное авторское видение поля интеллектуальных взаимодействий. Это удается Т. Вагнеру прежде всего путем введения других фигур и топосов, например, в лице малоизвестного у нас классика второго поколения немецкой социологии Рене Кенига (Кельнская школа). Именно он предложил третий путь развития социологии, по ту сторону традиционных дебатов левых критиков и правых консерваторов. Не менее удачным оказалось и включение в сюжет повествования философа из ГДР Вольфганга Харига и других ярких деятелей той эпохи. Заслугой этой «интеллектуально-исторической» книги является ее фокусировка не на развитии теорий конкурирующих научных школ, а на живом интеллектуальном опыте как важной части культуры позднего модерна.

Олег Кильдюшов, старший научный сотрудник Центра фундаментальной социологии НИУ ВШЭ
Редактор книги «Суша и море»

Книги «Неистовый модерн» и «Время магов» можно рекомендовать всем, кто изучает контекст немецкой политической и социальной философии. Книга Вагнера — образцовое исследование по фундаментальной социологии с прекрасной научной редактурой. Обе книги — безусловные кандидаты на полку студентов-германистов, да и всех интересующихся живой немецкой интеллектуальной традицией.

Владимир Башков, преподаватель Школы философии и культурологии НИУ ВШЭ
Переводчик книги «Гамлет или Гекуба»

Рассказ о немецкой социологии первых послевоенных десятилетий, но книга о намного более важном и общем — как отступает философия и вытесняется, по крайней мере временно, инструментализированным, «нейтральным», управленческим знанием; как в тех боях по существу проигрывают и Гелен, и Адорно и уже мерещится знакомое «нам бы социологию посмотреть».

Андрей Тесля, кандидат философских наук, научный руководитель Центра исследования русской мысли БФУ им. Канта

Вольфрам Айленбергер. Время магов. Пламя свободы. Дух современности

Вольфрам Айленбергер предлагает смотреть на историю философии двадцатого века как на ряд тематических перекличек, которые порой дублируются и встречами исследуемых авторов. Двадцатые годы предстают временем споров о языке как об универсальном медиуме философии и познания мира вообще у Беньямина, Хайдеггера, Кассирера и Витгенштейна — этому посвящено «Время магов». Тридцатые и сороковые годы — время поиска свободы в общем с другими мире сразу у четырех героинь: Рэнд, Арендт, де Бовуар и Вейль, — о чем повествует второй том интеллектуальных биографий Айленберга «Пламя свободы». Наконец, в «Духе современности» речь идет о поиске способов защитить ту самую свободу, которую искали героини предыдущей книги, и не допустить возрождения репрессивных фашистских идей о подлинности и идентичности: здесь главными героями оказываются Фуко, Сонтаг, Адорно и Фейерабенд. Читаясь легко, как художественные произведения, интеллектуальные перекрестные биографии из-под пера Айленбергера позволят студентам отдохнуть от сложных философских трактатов и одновременно смогут дать наглядный базис для их понимания на основе жизни авторов. Наконец, сталкивающихся со множеством проблем в годы учебы студентов наверняка утешит понимание того, как тяжело порой приходилось их кумирам.

Алексей Салин, кандидат философских наук, доцент Школы дизайна НИУ ВШЭ
Переводчик книги «Введение в социологию музыки»

Фредрик Джеймисон. Годы теории. Французская мысль от послевоенного времени до наших дней

Поздние лекции [Фредерика Джеймисона], где он одновременно рассказывает о французских идеях и собственном меняющемся их восприятии: невероятно интересно от человека, который внес огромный вклад в распространение и интерпретацию этих идей в мире.

Андрей Тесля, кандидат философских наук, научный руководитель Центра исследования русской мысли БФУ им. Канта

Бенхамин Лабатут. Когда мы перестали понимать мир

Эта книга — необычный способ поговорить об истории науки как о драматическом изменении человеческого представления о мире. Лабатут показывает, как самые значимые открытия XX века разрушили нашу привычную картину мира и заставили размышлять о цене научного знания и его этических ограничениях. Если бы я преподавала «Концепции современного естествознания», обязательно бы включила книгу в список литературы, хотя тут нужно помнить, что Лабатут рассказывает не академическую историю науки, а интересную историю с помощью литературной реконструкции, хоть и основанную на реальных персонажах и событиях.

Татьяна Русакова, кандидат политических наук, старший научный сотрудник Института Латинской Америки РАН
Переводчик книги «Глубинная Мексика»

Панайотис Кондилис. Власть и решение

Особый интерес для всех интересующихся фундаментальными проблемами социальной онтологии представляет работа греческого философа Панайотиса Кондилиса «Власть и решение» (1984). В этом небольшом сочинении мыслитель выдвигает оригинальную исследовательскую программу дескриптивного децизионизма. Причем его подход имеет не только чисто научное, но и моральное, даже экзистенциальное измерение: речь идет о понимании человека как существа, вынужденного самостоятельно принимать решения. П. Кондилис реконструирует децизионистский механизм как важнейший аспект человеческого существования, позволяющий социальным акторам действовать свободно в несвободном мире и при этом стремиться к расширению своей власти в конкуренции с другими. Сам автор характеризует свой децизионизм как чисто описательный взгляд на реальный мир, дистанцируясь от более сильных версий, в числе которых можно предположить и известную позицию Карла Шмитта. Несмотря на отказ Кондилиса от любых идеологизмов, ключевое для него «безоценочное понятие решения» также не является мировоззренчески нейтральным, поскольку этот концепт бросает вызов всем версиям нормативизма в социальных науках и моральной философии.

Олег Кильдюшов, старший научный сотрудник Центра фундаментальной социологии НИУ ВШЭ
Редактор книги «Суша и море»

Ознакомиться подробнее с книгами из подборки вы можете по ссылке

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

09 Октября / 2026

«Таков будет бразильский язык XXI века?»

«Сентиментальные мемуары Жуана Мирамара» (1924) Освалда ди Андради — первый бразильский модернистский роман, который сам автор называл «изобретением». Текст балансирует между прозой и поэзией, автобиографией и вымыслом: путешествия, интрижки и забавные истории беспечного бонвивана Жуана Мирамара разворачиваются на фоне больших мировых событий, а его глазами читатель видит Бразилию богатства и неравенства, запутавшуюся в поисках собственной идентичности.

Открывает роман предисловие, подписанное именем Машаду Пенумбры — вымышленного литератора, которого ди Андради сделал одним из персонажей книги. Высокопарным слогом поклонника парнасской поэзии Пенумбра представляет публике начинающего романиста, объясняет его «телеграфный стиль» духом послевоенной эпохи и сетует на вольности с пунктуацией. Пародируя старую литературную манеру, ди Андради формулирует принципы новой прозы — той, что должна заговорить на бразильском языке XXI века. Публикуем этот текст целиком.

Жуан Мирамар на время покидает журналистику, дабы вступить как истинный представитель новой эпохи на тернистую стезю литературы. Он предстает пред нами стихийным, а стало быть, непредсказуемым и, быть может, для кого-то даже шокирующим продуктом неустранимой эры перемен. Подобно танкам, аэропланам-бомбардировщикам над съежившимися от ужаса городами, удушающим газам и смертоносным минам, стиль и личность его есть порождение хаотичной разноголосицы горнов войны.

Ибо я не перестану называть войной всю эту эпоху, связавшую в тугой узел небывалые ценности и грандиозные битвы и оставившую нам в наследство по ту сторону Атлантики первые героические бомбарды кровавой европейской бойни.

Знаменитый Версальский договор, положивший конец ницшеанскому безумию тевтонских воинов, был не более чем минутой покоя на целый час кровопролития. После его заключения мы наблюдаем естественное извержение всех социальных конвульсий. Пуанкаре, Артур Бернардес¹, Ленин, Муссолини и Кемаль-паша прокладывают дорогу в направлениях, немыслимых ранее для грандиозного кодекса существования народов, на фоне идеалистического банкротства Вильсона и багровой агонии синдикализма. Кто мог предвидеть Рур? Кто мог предвидеть испанский «пронунсиамьенто»²? А крах Ллойда Джорджа? А беспроводной телефон?

Поэтому вполне логично, что стиль писателей должен идти нога в ногу с эмоциональным развитием человеческих устремлений. Пусть на моем внутреннемфоруме старинный, врожденный сентиментализм еще внемлет ласкающему ухо александрийскому стиху Билака и Висенти ди Карвалью³, но я не могу не признать священное право на нововведения, даже если они угрожают рукою Геркулеса разломать на части злато, сцементированное парнасским веком. VAE VICTIS!⁴

Дождемся же спокойно плодов этой новой революции, являющей нам впервые телеграфный стиль и разящую метафору. С мрачного времени капитанств⁵ Бразилия существует на осадном положении. Мы феодалы, мы фашисты, мы мстители. Никакая иная историческая эпоха не была столь благоприятна для того, чтобы наконец и нам исполнить свою партию в хоре наций, поскольку мы живем в эпоху, когда хор этот поет нестройно. Бразилия, расположенная в Америке, на континенте, где зародились механические и коллективистские идеи литературного и художественного модерна, — страна благодатная и современная. Наша природа, как и наш флаг, являющий собою сочетание сизой Зелени и шафранного Золота, склонна к ослепительному буйству цвета. Справедливо будет, если и наше искусство возжелает того же.

Что до глоттики Жуана Мирамара, я — за исключением некоторых прискорбных чрезмерностей — признаю за ней право на существование, хоть сам не использую и не рекомендую другим. Таков будет бразильский язык XXI века? Именно этот довод приводил в ответ на мои критические замечания сам автор. Как бы то ни было, усилия по формированию модернистского языка, порожденного смешиванием португальского с заимствованиями из других языков, что иммигрировали к нам, и при этом парадоксальным образом стремящегося к по- латински простой структуре, не лишены оригинальности и интереса. У меня остается лишь одна справедливая претензия — к нарушению общепринятых правил пунктуации, каковое влечет за собой прискорбные недоразумения, хоть и, несомненно, заставляет ощутить «грандиозность фразы», как говорит Мирамар pro domo sua⁶.

«Сентиментальные мемуары» — стоит ли отрицать? — есть живая картина нашего общественного механизма, который начинающий романист с отважной уверенностью специалиста, проникшего в тайны бессознательного людских сословий, стремится вскрыть своим скальпелем.

Помимо того, в этой новой книге содержится серьезная работа по «возвращению к материалу⁷» — весьма современная тенденция, которую можно наблюдать на парижском Осеннем салоне.

Жаль, что близоруким и провинциальным умам так тяжело расшифровывать стиль, которым написано столь злободневное и язвительное сатирическое эссе.

Машаду Пенумбра

Артур да Силва Бернардес (1875–1955) — 12- й президент Бразилии (1922–1926). ↩︎
Пронунсиамьенто, то есть военный переворот, возглавляемый генералом Мигелем Примо-де-Риверой, произошел в Испании 3 сентября 1923 года при поддержке короля. Был распущен парламент, введена цензура и личная диктатура Примо-де-Риверы. ↩︎
Олаву Билак (1865–1918) — бразильский поэт и журналист, «принц бразильских поэтов», ведущий представитель Парнасской школы в этой стране. Висенти ди Карвалью (1866–1924) — бразильский поэт, защитник классического стиля. ↩︎
Горе побежденным! (лат.) Согласно легенде, эти слова произнес вождь галлов Бренн, захвативший Рим в 390 году до н. э. ↩︎
Капитанство (порт. capitania) — территориальная единица колониальной Бразилии (XVI век) до перехода на систему штатов. Капитанства были наследственными владениями, пожалованными королем своим дворянам, которые обладали на их территории неограниченной властью. ↩︎
В защиту своего дома (лат.). В переносном смысле употребляется в значении «в защиту своей позиции», «в своих интересах» ↩︎
Возвращение к материалу — один из ключевых принципов авангардизма. Он означает отказ от иллюзий. Авангардисты считают, что каждый материал (дерево, металл, холст) обладает уникальным значением и природной ценностью, так что маскировать его и украшать чем бы то ни было не имеет смысла. ↩︎

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

07 Октября / 2026

Дайджест событий. Октябрь 2026

7 октября

19:00
Что не так с академической музыкой
Москва, Ad Marginem Warehouse

9–11 октября

12:00–20:00
Книжный фестиваль «по краям»
Ростов-на-Дону, отель Marins

10–11 октября

11:00–18:00
Детский книжный краеведческий фестиваль «Мы и Менделеевск»
Менделеевск, Купол «Менделеевск-дом» (ул.Бурмистрова, 10)

11 октября

17:00
ридинг-семинар «Точка входа: как говорить на языке энвайронментальной психологии»
Москва, Ad Marginem Warehouse

15 октября

19:00
Паблик-ток: Почему Фуко актуален
Москва, Ad Marginem Warehouse

19:00
Деликатные вмешательства: дизайн книг, которые нужно читать
Москва, галерея PENNLAB

17 октября

Танец на вулкане: Гарри Кесслер и его дневники
Москва, Ad Marginem Warehouse

21 октября

19:00
Музыка и физика
Москва, Ad Marginem Warehouse

24–25 октября

12:00–20:00
Rassvet Book Fair #12
Москва, ДК Рассвет, Столярный переулок, 3к15

24 октября

19:00
Презентация книги Евгения Асса «9П»
Санкт-Петербург, музей «Полторы комнаты»

24–25 октября

Книжный фестиваль «по краям»
Санкт-Петербург

24 октября

19:00
Презентация книги Эрнста Юнгера «Лесок 125»
Москва, Ad Marginem Warehouse

28 октября

19:00
Музыка академическая и популярная: конфликты и гибриды
Москва, Ad Marginem Warehouse

29 октября

19:00
Между Фаустом и Лениным. Русская Гетеана Мариэтты Шагинян
Москва, Ad Marginem Warehouse

Книги месяца

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

30 Сентября / 2026

Музей заботы. Как Дэвид Гребер воображал мир после пандемии

В Ad Marginem вышла «Главная тайная истина мира» Дэвида Гребера — книга о труде, заботе, свободе и социальных отношениях, которые определяют устройство современной экономики.

Гребер предлагает посмотреть на привычные представления о работе и экономике с другой стороны. В книге он соединяет антропологию, политическую теорию и повседневные наблюдения, чтобы показать, как экономические отношения формируют наше представление о свободе, ценности и человеческой деятельности — и как мы можем вообразить иной порядок вещей.

В публикуемом фрагменте Гребер представляет возможный мир после пандемии, где опыт кризиса заставляет пересмотреть само устройство экономической жизни. Пустующие офисы становятся отправной точкой для размышления о том, что могло бы прийти на смену культуре бессмысленного труда, и превращаются в «музеи заботы»: пространства для образования, жилья, общения и создания новых форм совместной жизни.

До конца пандемии Дэвид Гребер не дожил — тем важнее сейчас, читая этот текст, сверить актуальную реальность с его утопической мечтой.

Вообразим, каким мог бы стать мир, вернувшийся к здравому рассудку, в котором мы не просто пытаемся возобновить прежнюю жизнь, а действуем исходя из того, чему научились. Например, стало бы очевидно, что огромная часть офисной работы, особенно административной, управленческой, маркетинговой, юридической, финансовой, консультационной и т.п., является полным бредом. Исчезновение такой работы ни на что бы не повлияло, а может быть даже сделало бы мир чуть лучше. Доказательством служит то, что во время кризиса большая часть этой работы исчезла, но мир не перевернулся. Представьте на мгновение, что мы снова в здравом уме и больше не притворяемся, что есть какая-то причина, по которой мы должны терпеть всех этих людей, пускающих нам пыль в глаза, изображая, что они целыми днями работают, и просто избавимся от бредовой работы. Одним из вопросов, которые возникнут в таком случае, будет: что мы будем делать со всеми зданиями, в которых они раньше трудились? Очевидно, что те действительно полезные работники, которые поддерживали нашу жизнь и заботились о нас во время эпидемии — врачи, медсестры, уборщики, курьеры, электрики, фермеры, — не нуждаются в гигантских стеклянных зданиях, чтобы почувствовать себя важными. Некоторые из этих зданий можно взорвать. Это будет неплохо, ведь тогда будет тратиться меньше энергии на их отопление, охлаждение и т.д., что снизит выбросы углерода. Но, конечно, мы бы не хотели взрывать их все.

После Французской и Русской революций королевские дворцы были превращены в государственные музеи. Это могло бы быть разумным способом использования обезлюдевших зданий. Но есть и безумный способ: возвращение к «нормальности». Моделью может служить крупномасштабная деиндустриализация западных мегаполисов, когда бывшие фабрики и склады были превращены в частные художественные центры, офисы и кондоминиумы, населенные того же рода людьми, что и работают в этих офисах и центрах. Многим трудно представить, что это не повторится снова, если быстрая дебредовизация работы не будет сопровождаться реальными изменениями в финансовой системе или, в более общем плане, в структурах богатства и власти. Пустующие офисы будут скупать инвесторы, которые превратят их в дорогие кондоминиумы или частные арт-пространства, чье присутствие придаст недвижимости дополнительную рыночную стоимость. Единственная альтернатива, которая обычно выдвигается на обсуждение, — это если государство возьмет всё под свой контроль, либо в форме государственного социализма (который по сути является просто государственно-монополистическим капитализмом), либо в форме его правого «национал-социалистического» варианта (какой бы ни была его обновленная форма XXI века).

В таком будущем пустующие офисы, не используемые для размещения бюрократов или тайной полиции, будут превращены в государственные музеи: консервативные, элитарные учреждения, общая атмосфера которых будет чем-то средним между атмосферой кладбища и атмосферой банка. Мы хотели бы настаивать на возможности — не вероятности, но, по крайней мере, возможности — здравомыслия. Представьте, что опыт карантина и экономического коллапса позволяет нам увидеть мир таким, каков он на самом деле, и мы признаем, что-то, что называется «экономикой», — это просто то, как мы коллективно поддерживаем друг друга, обеспечиваем друг друга необходимыми вещами и в целом заботимся друг о друге. Допустим, мы также отвергаем понятие социального контроля.

В конце концов, тюрьмы обеспечивают питанием, жильем и даже базовой медицинской помощью. Тем не менее они не являются учреждениями «заботы». То, что они предоставляют, не является заботой, потому что настоящая забота направлена не только на удовлетворение материальных потребностей и даже не только на то, чтобы позволить другим расти и процветать, но и на поддержание или расширение их свободы. Представьте, что мы отказываемся от идеи, будто производство и потребление являются единственной целью экономической жизни, и заменяем их заботой и свободой. Что мы тогда будем делать с этими зданиями?

В мире, построенном на заботе и солидарности, большая часть этих огромных и нелепых офисных помещений действительно была бы снесена, но некоторые из них могли бы быть превращены в бесплатные городские университеты, социальные центры и гостиницы для тех, кто нуждается в жилье. Мы могли бы назвать их «Музеями заботы» — именно потому, что они являются пространствами, которые не прославляют производство того или иного рода, а предоставляют пространство и средства для того, чтобы воображать и создавать совершенно новые формы социальных отношений.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

14 Сентября / 2026

«Внутри моего тела живет танец»: отрывок из книги Ли Цзюань «Мой Алтай»

В Ad Marginem выходит «Мой Алтай» Ли Цзюань — книга о памяти, взрослении и повседневной жизни в отдаленном поселке на Алтае, написанная одной из самых известных современных китайских писательниц.

Ли Цзюань рассказывает о работе в семейной лавке, поездках по пустыне Гоби, соседях-казахах, сезонных работах и праздниках, но постепенно бытовые наблюдения складываются в более сложный рассказ о времени и памяти. «Мой Алтай» устроен не как последовательная автобиография: воспоминания здесь возвращаются, меняются и вступают в диалог с настоящим, а пейзаж — горы, реки, пустыня, поля — становится частью внутреннего мира героини. Простая и прозрачная проза Ли Цзюань соединяет повседневную конкретность с интонацией китайской поэзии, позволяя через самые обычные вещи говорить об одиночестве, любви и ощущении собственной инаковости.

В публикуемом фрагменте героиня проводит осень в Кауту, работает в магазине, наблюдает за соседями и всё чаще думает о Масиулле — молодом казахе, в которого влюблена. Эта история оказывается связана не только с любовью, но и с памятью о собственной юности: прошлое возвращается через музыку, танец, пейзаж и повседневные сцены, постепенно превращаясь в размышление о том, что значит помнить, любить и оставаться в месте, которое стало частью твоей жизни.

Отрывок из рассказа «Сельский праздник той»

Стояли последние солнечные дни осени, мне совсем не хотелось выходить из дома.

Я засела за швейную машинку и погрузилась в работу. Но когда я поднимала голову, чтобы посмотреть в окно, безбрежная синева неба бередила мне душу. Я невольно откладывала ткань, втыкала иглу в подол платья, запирала дверь магазина и выходила на улицу.

Я медленно шла узкой улочкой по поселку. Обычно в это время года в Кауту было много народа, а стада овец уже спустились с гор, но днем поселок ничем не отличался от будней иных сезонов: ни души на улице, по обеим сторонам дороги ворота дворов, обнесенных невысокими стенами, заперты на замки. Лишь изредка мелькали совсем малые детишки — с милым лепетом они ползали, играли за стенами. Я знала, что осенью веселье в Кауту бывало только по ночам… Обогнув кладбище, я приблизилась к оросительному каналу на окраине деревни. В этом районе дворы располагались вразнобой — то выше, то ниже по склонам холмов — с учетом особенностей пересеченной местности. Дальше виднелись разрозненные открытые участки земли без деревьев. На одном из таких пустырей работал юноша, он делал из глины кирпичи. Вокруг него почти всё пространство было покрыто толстыми саманными брикетами. После высыхания эти кирпичи использовались для строительства домов. Но кто в такое время года начнет строить дом? Дело было к зиме, дни становились всё холоднее.

Когда парнишка заметил, что я за ним наблюдаю, он, похоже, немного смутился. До моего появления он работал сноровисто, а теперь медлил и без особого энтузиазма размешивал глину лопатой, ожидая, когда я уйду.

Я узнала его, это был Абдугаллям, младший сын Толстого Доктора, он учился в средней школе. Парень был без рубашки, темная спина блестела от пота. Я предположила, что он решил заработать немного денег.

Я не спешила уходить, а стояла, поглядывая по сторонам, и пыталась завязать с ним разговор:
— Что ты делаешь? Дом строишь? Женишься?
Его китайский оставлял желать лучшего.
— Нет-нет, не женюсь. Мы здесь стену строим, смотри, стена обрушилась…

Он стремительным жестом указал куда-то вперед, но не успела я разглядеть — отдернул руку и в растерянности продолжил мешать глину.

Лицо его усеяли глиняные крапинки, штаны обросли коркой белесой грязи.

Я улыбнулась и отошла, ситуация показалась мне забавной: этот парень два месяца назад взял у меня в магазине в долг пакет воздушных креветочных палочек за пять мао. Ладно, пусть не возвращает.

Я добралась до возвышенности в конце грунтовки, свернула и решила вернуться домой по другой дороге. Передо мной лежала пустыня Гоби и засохшие пшеничные поля. Я немного прошла вдоль оросительного канала с чистой и весело журчавшей водой, затем перешла по бревенчатому мосту. Но как только я подняла голову, я увидела Масиуллу.

Он тоже формовал кирпичи. Находясь недалеко от меня на пустыре напротив канала, он наклонился, поднял тяжелую деревянную форму, наполнил глиной, затем, сделав несколько быстрых шагов, резко перевернул ее, аккуратно поставил на землю, после чего осторожно снял — получившиеся глиняные кирпичи были идеально ровными. Он и в профиль был очень красив, несмотря на то что волосы немного растрепались, а одежда была испачкана и порвана — в самый раз для грязной работы.

Вдруг я растерялась и не смогла, как только что Абдугалляма, в шутку спросить:
«Чем ты занимаешься? Строишь дом? Женишься?»

К счастью, он работал очень сосредоточенно и не заметил моего приближения.

Я на мгновение замерла, затем быстро развернулась и поспешила прочь тем же путем, каким пришла.

Почему я всегда такая гордая? Я не хотела видеть Масиуллу в грязи с головы до пят — когда сама вся такая разодетая, точно так же как не хотела видеть его неряшливым в тот самый вечер. Сама себя не понимала — что уж о других говорить… Масиулла был словно султан: высокий, красивый, с добрым и спокойным сердцем, с руками артиста — этими руками сейчас он крепко сжимал черенок лопаты. Но я знала, как струны, которых он касался, каждым звуком проникали в потаенные уголки мира, в сердце другого человека… Я так рада, что есть слова, которых я еще никому не сказала…

Позже я полюблю кого-нибудь другого, юность не сегодня заканчивается… От этой мысли мне стало немного легче. Как еще я могла бы себя утешить? Даже когда я осознала несбыточность своей мечты — не только потому, что я этническая китаянка, и не только потому, что мы с Масиуллой очень разные люди… по правде говоря, я совсем ничего не знала и ничего не понимала. К счастью, с самого начала и до конца я ему ничего не сказала и ничем себя не выдала…

Я представляла себе невесту Масиуллы высокой и красивой казашкой. После рождения троих детей она наберет килограммов сто, но стать не потеряет. Спокойный взгляд, длинная юбка и наброшенная на плечи шерстяная шаль. Вот она с ведром для дойки и табуреткой, наклонив голову, выходит из юрты и идет по зеленому пастбищу к обнесенному деревянной изгородью загону для коров… каждый, кто увидит эту сцену, испытает чувство, похожее на ниспосланную свыше благодать. Вспоминая, передаваемые из поколения в поколение, события прошлого, которые до сих пор не завершились… я думаю, что моя история еще не закончилась. А, может быть, она даже и не начиналась.

Дорога назад была пустынной и тихой. Я снова встретила маленькую Кулян — о да, Кулян оказалась девочкой! Ее волосы медленно отрастали (летом детей здесь брили наголо) и были чуть больше цуня длиной, тонкие и мягкие, разных оттенков — от светло-русых до светло-каштановых. Ее лицо, загоревшее на летних пастбищах, теперь стало немного светлее. Она остановилась посреди дороги, как только увидела меня, и, чуть прикрывая рукой беззубый рот, улыбалась мне. Я издалека смотрела на сияющего от счастья прекрасного ребенка, затем подняла голову, глядя, как яркие золотые листья кружатся и падают с голубого неба… Прекрасная осень, сезон танцев. А потом я подумала о празднике той сегодня вечером… Разве можно жить без надежды?

После расставания с Кулян я больше никого не встретила, шла по дороге и пританцовывала.

Я продолжала жить своей жизнью, выполняя нужную работу и зарабатывая необходимые деньги. Дни в делах и заботах проходили размеренно и спокойно. Но я знала, что за этим спокойствием и этой занятостью скрывалось нечто глубоко подавленное. Всякий раз, когда я вдевала нитку в иголку, мне казалось, что внутри моего тела живет танец. Всякий раз, подолгу торгуясь с покупателями за каждый мао, я вдруг осознавала, что внутри моего тела живет танец. Всякий раз, когда я работала допоздна, не успевая переделать все дела, пальцы уже переставали слушаться от усталости, а глаза слипались, хоть подпирай веки спичками… Каждую минуту внутри моего тела живет танец! Каждую минуту я хочу, расправив руки и ноги, полностью погрузиться в музыку — танцующее тело дано не для усталости, не для увядания, не для затворничества!

Глубокой ночью я лежала в темноте, прислушиваясь к далекому звуку синтезатора, несколько раз проваливаясь в сон и вновь просыпаясь. Во сне мне являлись сцены прошлого: вот я и несколько соседских девочек (тоже из семей портних) идем в поселок по темной грунтовой дороге, взявшись за руки, — то оступаясь, то запинаясь, увязая в густой пыли, чуть не падая, мы спешим на праздник той… К тому времени, как мы добираемся до места, наша обувь сильно испачкана, поэтому перед воротами мы вытираем ее опавшими листьями и входим во двор чистыми. Как только мы появляемся, кто-то громко кричит:

— О, дочки портних пожаловали!

Свежие, опрятные, мы стоим в ряд и смущенно — а на самом деле втайне радостно улыбаемся. Вскоре толпа вовлекает нас в танец. Над головой колышутся разноцветные огни, но мы не чувствуем ветра. За пределами иллюминации кромешная тьма. Пока я пытаюсь получше разглядеть происходящее, кто-то протискивается сквозь толпу, подходит прямо ко мне, смотрит на меня горящим взором и протягивает руку…

В глубокой ночной тьме я снова и снова просыпалась, внимательно вслушиваясь в далекую танцевальную музыку, затем снова и снова отключалась, и наконец мне приснился Масиулла, как и тогда, стоявший у синтезатора и небрежно перебиравший клавиши… Мне так знакома эта его улыбка!

Когда я, в конце концов, усну непробудным сном — останется ли в моем крепко спящем теле танец? Всякий раз, когда в голову приходит мысль о спящем теле, покоящемся в кромешной тьме Кауту, я вижу его неразрывную связь с далеким ночным весельем на другом конце поселка. Эту связь разорвать невозможно.

Всю осень я размышляла о любви: я молода и влюбилась в Масиуллу — но что с того? Я медленно шла вдоль высокого и широкого берега реки, в глубокой долине вода текла бурным потоком. Я остановилась, несколько раз пнула вросший в землю камешек, пока тот не вывернулся. Потом я затолкала его обратно в ямку, и он снова встал вертикально. Кажется, я действительно полюбила Масиуллу, я была уверена в этой любви, я тосковала по нему — но что с того? Я не знала его и, что гораздо важнее, не могла заставить его узнать меня. Кто кого знает и кто кого не знает — это казалось не имеющим отношения к моей любви, точно так же как моя любовь к Масиулле не имела отношения к Масиулле… Разве я не сказала, что полюбила только потому, что молода? Что мне оставалось делать? Просто растрачивать свою молодость. Или, может быть, дело в красоте этого мира? В таком прекрасном мире слова человека всегда приносят печаль. Поэтому меня охватило желание любить — вот почему появился Масиулла… Осень скоро закончится, но земля по-прежнему покрыта сочной зеленью. Только березы вдоль реки окрасились в ярко-желтый цвет, их листья опадают один за другим. Белоснежные ветви стоят голые и одинокие под синим небом, а трава под ними густо покрыта сверкающим золотом.

Я всё еще в своих воспоминаниях. Заблудившись в прошлом, я думаю о будущем, в душе моей соседствуют печаль и радость. Я иду медленно, и, хотя снизу из долины реки чуть заметно просачивается синий холодный воздух, солнце в небе яркое и теплое, греет мне спину и «поджаривает» волосы. Мир огромен и открыт до самого горизонта. Я не могу понять, люблю ли я этот мир или таю на него обиду. Жаворонки стремительно и ловко выскочили из зарослей шиповника неподалеку и, описав дугу, стайкой взмыли в голубое небо. Я подняла голову и увидела, как стройный клин гусей величественно пролетает по небу. Ни облачка на тысячи ли вокруг.

Дальше простирались поля сжатой пшеницы, залитые золотым сиянием. Из этого сияния вышел мужчина с лопатой на плече. Я остановилась и некоторое время смотрела в его сторону. Но это был не Масиулла. Мужчина издалека помахал мне рукой в знак приветствия и приблизился. Но я его не узнала.

— Эй, малышка, Кауту такое хорошее место, правда?
— Да, в Кауту хорошо.
— Я слышал, ты уезжаешь?
Я рассмеялась.
— Нет, нет, зачем мне уезжать? В Кауту так хорошо…
Он подошел ко мне и остановился.
— Сегодня вечером приходи к нам, — сказал он. — У нас сегодня той.
— Хорошо! — обрадовалась я. — А где ваш дом?
— Когда сегодня вечером перейдешь через мост, посмотри, в каком дворе светлым-светло и много людей — это и есть наш дом.

Он указал на другой берег реки. Я повернулась и посмотрела в ту сторону. Деревня на возвышенности за рекой привольно раскинулась в ярком свете окружающего мира — ярком свете осени.

В тихом безмолвии на стальных канатах висел мост, перекинутый через реку.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

20 Августа / 2026

«Талисман»: один рассказ из сборника Ёко Тавады

Недавно в издательстве Ad Marginem вышла книга Ёко Тавады «Где начинается Европа» — сборник рассказов и эссе, исследующих границы языка, памяти и идентичности.

Среди этих подчас сюрреалистичных текстов невозможно выбрать наиболее показательный — однако мы решили опубликовать тот, в котором проблематика культурных и языковых границ составляет главный нерв повествования.

«Талисман»

В этом городе многие женщины носят в ухе металлический предмет. Ради него они специально прокалывают мочку. После переезда мне хотелось первым делом узнать, почему они так делают. Я не была до конца уверена, что это можно открыто обсуждать. В моем путеводителе, например, говорится, что в Европе не принято напрямую спрашивать у малознакомых людей о теле или религии. Порой мне казалось, что кусочек металла, особенно в форме серпа, дуги или якоря, — это что-то вроде талисмана.

В городе на первый взгляд не так уж и опасно. Для чего стольким женщинам таскаться по улицам с талисманом? Хотя иногда одной бывает жутковато. Жителей здесь не так много. Иногда даже днем по пути с вокзала домой мне не попадалось ни души.

Если металлический предмет в ухе выполняет функцию талисмана, почему он так распространен среди женщин? Я не знала, от какой нечисти они пытались уберечься.
Имен никто не называл, да и я всерьез не пыталась узнать. У нас тоже ходит поверье, что названия опасных существ не следует произносить вслух. Иначе они появятся. Лучше выражаться иносказательно. Например, вместо имени просто говорить «оно».

Студентка Гильда, моя соседка, носила в ухе, не снимая, металлический треугольник. Когда мы впервые долго разговаривали, она рассказала, что днем ранее в университете пятидесятитрехлетняя библиотекарша покончила жизнь самоубийством. Она ожесточенно сопротивлялась установке компьютера в отделе. По словам Гильды, умом женщина не отличалась, раз так и не поняла, что компьютер — всего лишь инструмент, а не чудовище. Впрочем, она покончила с собой не из-за этого. Говорят, женщина десять лет страдала тяжелой депрессией. Жила она одна — так сказала Гильда, коснувшись металлического треугольника указательным пальцем.

Я поинтересовалась, что означает эта металлическая штука в ухе. Гильда удивленно взглянула на меня и спросила, имею ли я в виду ее Ohrring. Слог Ring меня немного насторожил¹. Гильда равнодушно пояснила, что серьги носят для красоты, не приписывая им дополнительного значения.

Как я и предполагала, обсуждать смысл украшения Гильда не захотела. Однако она рассказала, что женщины с хорошим уровнем образования довольно поздно прокалывают уши, а представительницы рабочего класса носят серьги с самого детства.

Я где-то читала, что в некоторых культурах во время инициации отсекают часть полового органа. При этом для обряда его можно подменить другими частями тела, например, ступнями или ушами. В таком случае наделить смыслом следовало бы не серьгу, а прокалывание мочки.

Почему Гильда была такой тревожной? Однажды она поместила на подоконник двух фарфоровых собачек. Кашпо, мой подарок, она туда ставить не хотела. Собачки сидели там круглые сутки и сторожили жилье, подобно каменным псам у синтоистских² святилищ. Гильда рассказывала, что, когда она дома одна, ей часто чудится, будто в комнату через окно проникает чужой.

Как-то раз она подняла меня среди ночи и заявила, что с компьютером творится неладное. Удивительно, что из-за этого пришлось разбудить именно меня. Гильда прекрасно знала, что в компьютерах я не разбираюсь. Вскоре стало ясно, в чем дело: Гильда утверждала, что в устройстве живет чужой и что он выдумывает какие-то предложения. Она постоянно обнаруживала у себя в текстах фразы, которых совершенно точно не писала. Однако примеры она не приводила, потому что предложения были крайне непристойные. Я посоветовала Гильде повесить на компьютер талисман, чтобы изгнать нечистую силу и отпугнуть потенциальную угрозу. Я назвала это «нечистой силой», поскольку не знала подходящих слов.

Талисман, который в итоге выбрала Гильда, совершенно не совпал с моими представлениями: я ожидала увидеть куклу из тростника или кусок змеиной кожи. Вместо этого она купила в магазине альтернативных продуктов три наклейки. Изображения, по всей видимости, выражали ту самую нечистую силу: автомобиль, атомная электростанция, ружье. Сверху надпись «Нет, спасибо»³.

Мне показалось слишком вежливым одновременно прогонять нечисть и благодарить ее, хотя, возможно, предполагалось, что «спасибо» смягчит агрессивно настроенного противника.

Гильда наклеила стикеры на монитор и выглядела вполне довольной. Через неделю она купила еще три наклейки: для велосипеда, холодильника и входной двери.

Не думаю, что Гильда окончательно успокоилась. Компьютер почистили, но вскоре ей стало казаться, что чужой проник прямо в ее тело. Она купила свитер с крупной головой тигра. Зверь грозно глядел на каждого, кто оказывался перед Гильдой. Купила жакет из кожи убитого животного. Гильда носила узкие брюки с леопардовым принтом и пояс с металлическими треугольниками. Я бы не удивилась, если бы однажды встретила ее в маске льва.

Всё это так и не принесло ей покоя. Например, за ужином, когда Гильда сидела на кухне одна и ела суп, ей вдруг показалось, что в тарелке сосредоточилось именно то, от чего она всё время пыталась бежать. По ее словам, из-за этого она планировала голодать несколько недель. В еде столько токсинов, да и лишний вес сбросить, мол, не помешало бы. Гильда толстой не была, но ей не нравилось собственное тело, потому что она ощущала в нем чужеродный элемент. Она называла его «химией». В каждой культуре существуют церемонии очищения. Однако в этом городе не установлено, в какой день, в какое время и с какой молитвы начинать церемонию. Это никак не регламентируется: по крайней мере, я не встречала правил, которые можно воспринять как норму. Гильда купила книгу о голодании, и через несколько дней я, встретив соседку на лестнице, поняла, что она взялась за дело. Лицо было уже не таким изящным, скорее округлившимся, будто под кожей скопилась вода. Металл в ухе — тяжелее и холоднее обычного. Я сдержала при себе то, что напрашивалось: она внезапно показалась чужой и не способной меня понять, хоть я и существовала в ее языковой среде.

На двери Гильды болтался стикер, готовый вот-вот оторваться от гладкой металлической поверхности.

Дословно Ohrring (серьга) переводится с немецкого как «ушное кольцо». Героиня недоумевает, почему треугольное украшение называют кольцом. ↩︎
Каменные собаки-львы, охраняющие входы в синтоистские святилища, называются комаину. Они устанавливаются парами: одна фигура обычно с открытой пастью (агё), другая — с закрытой (унгё). Они охраняют территорию храма, отпугивают злых духов и символизируют защиту священного пространства. ↩︎
Отсылка к лозунгу общественного движения против атомной энергетики — Atomkraft? Nein, danke! («Атомная энергия? Нет, спасибо!»), которое зародилось в 1970-е годы в Дании. Оригинальная эмблема содержала улыбающееся солнце и надпись на датском: Atomkraft? Nej tak. Логотип стал международным символом, а лаконичный лозунг «перерос» экологическое движение, войдя в европейский культурный код. ↩︎

Читайте книги ad marginem

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

11 Августа / 2026

Человек как ничто: зачем сегодня читать Кожева

Александр Кожев — один из тех философов, чьи идеи вышли далеко за пределы университетских аудиторий. В 1930-е годы его лекции о Гегеле в Париже слушали будущие классики французской мысли, а разговор о человеке, свободе, желании и истории, который он вел через философию Гегеля, повлиял на несколько поколений интеллектуалов. Сам Кожев при этом не слишком доверял профессиональной философии и считал, что мысль должна не просто объяснять мир, но и помогать человеку понять себя и свое место в истории.

В новом материале Иван Курилович рассказывает о философии Кожева и о его необычном прочтении Гегеля. В центре текста — представление о человеке как о существе, которое не принимает мир таким, каков он есть, а постоянно пытается его изменить: через труд, конфликт, желание и стремление к признанию

Еще подробнее о Кожеве и разных гранях его мысли можно прочитать в весенней новинке Ad Marginem — книге Бориса Гройса «Александр Кожев: интеллектуальная биография».

Иван Сергеевич Курилович

Кандидат философских наук, доцент кафедры современных проблем философии РГГУ, автор книги «Французское неогегельянство: Ж. Валь, А. Койре, А. Кожев и Ж. Ипполит в поисках единой феноменологии Гегеля — Гуссерля — Хайдеггера» (М.: Издательство РГГУ, 2019).

Александр Кожев, урожденный Александр Владимирович Кожевников (1902–1968), иронически относился к университетской философии. Он не сделал академической карьеры, не создал кафедры, не воспитал школы в институциональном смысле, не стремился быть профессором, регулярно публикующим статьи и монографии. Более того, само слово «философ» в его устах звучало едко: профессиональные философы для него — переоценивающие свою значимость мещане, производящие бесконечные комментарии к комментариям и конкурирующие на этом поприще. Себя он видел иначе — как того, кто стремится не просто жонглировать мыслями или их инвентаризировать, а понять, что такое человек, история, свобода, желание и конец истории, а если понадобится, то и деятельно участвовать в устройстве нового мира.

Введение в чтение Гегеля

И всё же именно Кожев стал одним из тех, без кого невозможно понять французскую мысль середины XX века. Его знаменитый курс по «Феноменологии духа» Гегеля, прочитанный в Практической школе высших исследований в Париже в 1933–1939 годах, превратился в интеллектуальное событие. Он открывал немецкий текст Гегеля, испещренный пометками, и, переводя с листа на французский язык с русским акцентом, превращал чтение в философскую драму. В этом было что-то от проповеди, что-то от театрального действия и что-то от политического диагноза современности. Он говорил как будто о Гегеле, но одновременно — о Европе 1930-х годов, о революции, фашизме, коммунизме, войне, страхе, труде, свободе и конечности человеческого существования.

Среди слушателей или людей, так или иначе вовлеченных в орбиту этого курса, были Жорж Батай, Жак Лакан, Морис Мерло-Понти, Раймон Арон, Раймон Кено, а на его периферии, не посещая семинар, но в напряженной оглядке на Кожева, были и Жан-Поль Сартр, и Жан Ипполит. Через них темы желания, признания, борьбы, негативности, конца истории вошли в разные области французской философии, психоанализа, политической теории и теории субъекта.

Во Франции начала 1930-х годов Гегель еще не был тем автором, через которого было бы естественно мыслить современность. Его почти не изучали, и, конечно, он не занимал того центрального места, которое получит в послевоенной философской культуре. Были важные попытки его освоения — у Жана Валя, Александра Койре, позднее у Жана Ипполита, — но именно Кожев сделал Гегеля не только предметом историко-философского изучения, а языком разговора о современном человеке. «Феноменология духа» в его прочтении из темного немецкого текста начала XIX века стала описанием драмы общечеловеческой судьбы, европейской истории, политического насилия, революции, труда, войны, признания и человеческой смертности.

Кожев читал Гегеля не как осторожный филолог. Его комментарий был одновременно переводом, присвоением, исправлением и философской постановкой. На месте науки о являющемся знании, чем «Феноменология духа» была для Гегеля, Кожев строил антропологию и философию истории, когда соединял Гегеля с Марксом и Хайдеггером. От Маркса он брал внимание к труду, борьбе, социальной природе человека и историческому конфликту. От Хайдеггера — тему конечности, смертности, человеческого существования как существования перед лицом ничто. У Гегеля он находил то, чего, по его мнению, не хватало Хайдеггеру: другого человека, конфликт с ним, борьбу за признание.

Нередко говорят и о влиянии на Кожева Владимира Соловьева — одни видят в Кожеве едва ли не перевернутого Соловьева: вместо богочеловечества — антропотеизм, вместо религиозной Софии — секулярная мудрость, вместо всеединства — универсальное государство. Другие осторожнее: Кожев писал о Соловьеве диссертацию в 20-е годы и тогда же его оставил, а его зрелая философия строится прежде всего в поле Гегеля, Маркса и Хайдеггера. Соловьев, сам не однозначно оригинальный мыслитель для Кожева, мог окрасить отдельные мотивы, словарь, метафорические ходы, но вряд ли он является главным ключом к системе Кожева. В конечном счете философия Соловьева — дурной пример теологического и теистического мышления, как его понимал Кожев.

Для Кожева всякая философия в конечном счете есть ответ на дельфийское «познай самого себя». Однако далеко не каждая традиция помогает человеку понять свою конечную, историческую и социальную природу через трезвый поиск всех возможных ответов на все возможные вопросы. Теологи, выдающие себя за философов, пытаются говорить о человеке через откровение, сверхъестественные источники или измененные состояния сознания. В этом смысле для Кожева теологичен даже психоанализ. Человек должен быть понят из самого человека, из его смертности, желания, труда, борьбы, коллективности и историчности. Такой человек появляется только в отношении к другому, например господину или рабу, но также гражданину, собеседнику, любовнику, сослуживцу, врагу, и именно через это человек должен быть понят.

Желание, признание, господин и раб

Но и «двуногое без перьев» — не ответ. Безусловно, человеческое существование обусловлено животной природой особей homo sapiens, это его наличная данность, но то «себя», которое нужно познать, нечто иное, чем животное и вообще природно-бытийное. Поверхностно это проявляется в различном устройстве желания. Животное желает вещь: пищу, воду, безопасность, продолжение жизни своей и своего рода. Человек тоже может желать всего этого, но как человек он определяется другим типом желания. Он желает не просто предмета, а желания другого. Желающий желание другого хочет быть признанным другим в качестве желанного. Позднее Лакан по-своему переработает эту линию: он различит потребность и запрос о ее удовлетворении, но последний всегда шире потребности — требование всегда есть требование любви, и этот избыток требования по отношению к потребности есть желание. Человеку, согласно Кожеву, недостаточно жить и получать нужные для выживания вещи, ему нужно, чтобы другой признал его как свободное и значимое существо. Поэтому человек способен рисковать жизнью ради того, что не имеет биологической ценности: ради чести, статуса, свободы, престижа, идеи, признания, а вместе с тем ради других воображаемых вещей.

Кожев формирует идею желания желания другого при толковании знаменитой гегелевской диалектики господина и раба: два самосознания сталкиваются друг с другом, каждое хочет быть признанным в качестве самоопределяющей себя самости. Но получается нерешаемая без изменения самих субъектов проблема. С одной стороны, если кто-то абсолютно свободен, то другой поступился своей свободой для этого, первоначальное абстрактное понимание свободы не допускает компромиссов. С другой стороны, признание имеет смысл только тогда, когда оно исходит от равного — другого свободного существа. Если при столкновении ради признания оба готовы идти до конца, конфликт может закончиться смертью, но смерть не создает истории, если не порождает новых социальных отношений, а для отношений мало выжить одному.

История начинается тогда, когда один рискует жизнью до конца и становится господином, а другой уступает из страха смерти и становится рабом. Господин получает признание, но это признание оказывается неполным: его признаёт тот, кого он сам не признаёт равным. Раб подчинен, но именно он работает, преобразует мир, дисциплинирует себя, преодолевает свою природную данность и получает в этом признание от господина. Поэтому настоящий двигатель истории — не господин, а рабский труд.

Труд у Кожева — не просто производство вещей. Это одна из форм подлинного человеческого существования как отрицания наличного мира. Человек берет то, что дано природой, отказывает этой природе в продолжении ее существования и делает то, чего в природе не было. Он отрицает данность, преобразует ее, создает новую форму. В этом смысле человек есть существо негативности. Он не часть природы, не ее венец и не гармоническое продолжение. Он — внеприродный разрыв внутри природы, внутри детерминированности, ее внутреннее отрицание.

Кожев мыслит человека как ничто, которое действует, преобразует, творит и разрушает. Человеческая свобода основана именно на этой способности не совпадать с данным порядком вещей, это взламывание детерминизма бытия небытием, которое и составляет «сущность» человека, если бы можно было «сущностью» назвать ничто. Человек определяется посредством ничто не на уровне своей биологии, как вид высших приматов, а по своей экзистенциальной сути, так же как кольцо или ствол орудия определяются не металлом, а отверстием, отсутствием металла, а недвижимость ценна не стенами, хотя они и необходимы и должны быть надежны, но квадратными метрами пустоты.

Отсюда проясняется и связь желания, смертности и свободы. Человек свободен не потому, что он обладает какой-то особой положительной субстанцией или дарованным богоподобным свойством, а потому, что он есть чистое отрицание, помещенное в тело животного, в нем есть разрыв с природной необходимостью. Он может сказать «нет». Он может игнорировать природную необходимость, преступить закон, нарушить приказ и согрешить. Он может рискнуть жизнью ради того, что для него ценнее жизни. Он может предпочесть признание биологическому выживанию. Он живет в перспективе неизбежности смерти и потому способен действовать не как животное, занятое только сохранением жизни. Смертность и ее осознание у Кожева — условие человеческого существования как исторического, креативного и свободного, вопреки всем законам — природным, человеческим, божественным. И человек, осознавший себя, является «смертным богом» — и Кожев сам себя так называл.

Три финала человеческой истории

Человеческая история для Кожева есть процесс борьбы не на жизнь, а на смерть за признание. Люди, группы, классы, народы и государства борются за то, чтобы быть признанными. Сначала признание ограничено: признаются только свободные мужчины, граждане, собственники, представители определенной группы. Затем круг признания расширяется, сословные, расовые, классовые, национальные и прочие дискриминационные барьеры преодолеваются. История движется к такому состоянию, в котором всякий человек будет признан всяким другим человеком. В пределе это ведет к идее универсального и однородного государства — мира, где исчезают фундаментальные социальные, гендерные, классовые, национальные и прочие дискриминирующие барьеры признания.

Так возникает одна из самых известных идей Кожева — конец истории. В постисторическом мире не перестанут происходить бытовые события, люди не перестанут рождаться, работать, спорить или умирать. Речь о другом: если борьба за признание завершена, если все основные формы человеческого конфликта сняты, если человек больше не должен сражаться за свое человеческое достоинство, то исчезает сама движущая сила истории. История как драма негативности, борьбы, труда и признания достигает предела.

Но Кожев сам понимал этот финал не одинаково на разных этапах. В раннем, сперва в руссоистско-марксистском, а затем в квазисталинистском варианте конец истории можно было мыслить как состояние всеобщего признания, нелиберально понимаемой свободы и мудрости «коллективной сознательности» в ленинском смысле.

Позднее, после Второй мировой войны и поездок в США и СССР, он стал на их примере говорить о более тревожном варианте: конец истории может означать не торжество мудрости, а возвращение человека к животному состоянию. Если борьба завершена, если желания удовлетворены, если больше не нужно отрицать, рисковать и преобразовывать, то человек как носитель негативности может исчезнуть. Останется довольное человеческое животное — сытое, защищенное, но уже не вполне человеческое.

Еще позднее Кожев увидел третий возможный сценарий — так называемое состояние японского сноба. В Японии он обнаружил модель постисторического существования, где человек сохраняет негативность через ритуал, стиль, чистый жест, а не через войну или революцию. Икебана и оригами — примеры подчинения природного существования форме. Но еще показательнее харакири и камикадзе как декларируемая готовность прервать свою жизнь или пожертвовать ею. Все эти формы поведения ради личного престижа казались Кожеву способом сохранить человеческое после конца истории. Естественное неизбывно, и нам — противоестественным агентам ничто в природном бытии — всегда есть что в себе возделывать, что в себе отрицать.

***

После Второй мировой Кожев ушел из публичной философии и занялся экономической и политической работой, а труды его выходили благодаря инициативе друзей и учеников. Он стал чиновником и экспертом, участвовал в процессах европейской экономической интеграции, работал над вопросами торговли, пошлин, международных соглашений. Этот переход часто сравнивали с уходом Артюра Рембо из поэзии в торговлю: как будто все слова уже сказаны, и теперь мыслитель должен действовать в мире. Сам Кожев, судя по всему, не видел здесь простого разрыва. Политика, экономика, дипломатия и европейская интеграция могли быть продолжением философии другими средствами. Заниматься таможенными соглашениями было не меньшей интеллектуальной задачей, чем писать очередной комментарий к Гегелю. Этим он не раз бравировал в переписке и интервью. На философию в привычном теоретическом смысле слова Кожев оставил себе один день — воскресенье, он писал, размышлял, беседовал, возвращался к своим темам. Его философия существовала в рукописях, письмах, комментариях, провокационных формулировках.

Его влияние было огромным, но не всегда прямым. Он не создал единой школы в строгом смысле. Лакан, Батай, Мерло-Понти, Сартр, Ипполит, Арон и Кено пошли разными путями. Более того, подлинное французское гегелеведение в академическом смысле связано скорее с Жаном Ипполитом, который предложил внимательное, текстуально ответственное чтение Гегеля и перевел «Феноменологию духа» на французский язык. На этом фоне Кожев выглядит не столько образцом историка философии, сколько вспышкой, которая заставила целое поколение увидеть в Гегеле современного мыслителя.

На Лакана Кожев повлиял прежде всего через тему желания желания другого: человеческое Я не является самодостаточным центром, оно формируется через нехватку, обращение к Другому, борьбу за признание. На Батая Кожев повлиял через проблему негативности, которая больше не находит исторического применения: если революция, война и героическое действие уходят в прошлое, что делать человеку со своей способностью отрицать? Батай будет искать ответ в опытах суверенности, растраты, предельного переживания, в тех формах жизни, которые не сводятся к полезности и производству. На Сартра кожевская проблематика повлияла через антропологическое различие бытия и ничто, через анализ сознания, Другого и конфликта. На последующий структурализм и постструктурализм Кожев повлиял еще сложнее: часто не как учитель, а как фигура, от которой нужно было оттолкнуться. Фуко, Деррида, Альтюссер и другие мыслители уже работали в пространстве, где антропологизация Гегеля Кожевом стала проблемой. Следующие поколения также не остались без влияния Кожева, каким бы разным оно ни было в вопросах признания, желания и негативности — от Рене Жирара до Джудит Батлер.

С точки зрения строгой истории философии чтение Кожевом Гегеля часто спорно, если не превратно. Он радикально смещает акценты, отождествляет «Феноменологию духа» с антропологией, выводит на первый план диалектику господина и раба, делает Гегеля атеистом, отбрасывает значительную часть гегелевской системы, особенно позднюю энциклопедическую архитектонику. Но именно эта дерзость и сделала его продуктивным. Он создал философский миф о Гегеле, через который французская мысль смогла заново поставить вопросы о человеке, истории, насилии, труде, желании и конце субъекта.

Кожев остается мыслителем неудобным. Его легко превратить в набор лозунгов: «желание желания», «борьба за признание», «конец истории», «универсальное однородное государство», «атеизм как антропотеизм», «гегельянский сталинизм», «серый кардинал евроинтеграции», который даже умер прямо на заседании в Брюсселе. Но за провокативными формулами стоят мысли, ценные далеко не только для кабинетных философов: человек не дан самому себе сразу, он не является природной гармонией, разумным животным или прозрачным сознанием, человек возникает через отрицание природы, через риск, через труд, через конфликт, через другого человека, это существо, которое не совпадает с собой и потому должно себя создавать, и пространство творчества человеком себя — история, а конец истории — вопрос о том, кем мы станем, когда научимся всегда относиться друг к другу «по-человечески».

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

07 Августа / 2026

Почему архитектура не искусство? Отвечают архитекторы

«Почему архитектура не искусство» — название сборника, которое и спустя сто лет звучит провокационно. Но что именно имел в виду Адольф Лоос, когда отказывал архитектуре в этом статусе? И действительно ли архитектура не искусство — или Лоос вкладывал в это утверждение совсем другой смысл?

Мы решили разобраться в этом и обратились к современным архитекторам. Евгений Асс, Олег Шапиро, Дмитрий Ликин, Юрий Григорян, Амир Идиатулин и Сергей Чобан рассуждают о том, где проходят границы архитектуры и искусства, насколько архитектор свободен в своей работе и может ли здание стать самостоятельным культурным высказыванием.

Евгений Асс

основатель архитектурной школы МАРШ

Архитектор Лоос на самом деле был выдающимся художником и вовсе не отрекался от искусства. Просто художник Лоос вырабатывал новую эстетическую концепцию и утверждением «архитектура не искусство» определил свой стратегический разрыв с «преступной» орнаментальной декоративностью, которая была эстетической нормой того времени.

Олег Шапиро

сооснователь бюро Wowhaus

Лоос утверждал, что архитектура — не искусство, в конкретном историческом контексте. Это была полемика с декоративностью модерна. Он видел архитектуру частью нового мира — мира новой эстетики и нового человека. Архитектура мыслилась инструментом массового строительства и должна была работать на изменение общества, а не на создание уникальных произведений. Прошло сто лет, и этот вопрос по-прежнему не имеет однозначного ответа. Архитектура остается одним из самых мощных идеологических инструментов, хотя профессиональные исследования последних лет показывают, что участие архитекторов охватывает лишь небольшую часть мирового строительства. Большая часть строительства решает утилитарные задачи, но есть здания, которые становятся частью культуры и переживают свое время. Для меня это Дом Мельникова, Дом культуры имени Зуева Ильи Голосова, Дом Наркомфина и Дом-коммуна Николаева, Ярославский вокзал Шехтеля, Новый музей в Берлине Дэвида Чипперфилда и московский ГЭС-2 Ренцо Пиано. Архитектура становится искусством, когда она не исчерпывается своей функцией, а превращается в культурное высказывание, открытое для разных прочтений.

Дмитрий Ликин

сооснователь бюро Wowhaus

Поле значений слова «искусство» со времен Лооса расширилось настолько, что вопрос «является ли архитектура искусством?» практически утратил смысл. Сегодня он способен породить разве что дискуссию о границах жанров. Очевидно лишь одно: к исполнительским искусствам архитектура более не относится. Импровизация, артистическая спонтанность, мгновенная «боговдохновенность» — качества, которые в архитектуре скорее вызывают профессиональный скепсис, чем восхищение.

Архитектура рождается не в моменте вдохновения, а в длительном процессе последовательных интеллектуальных ограничений. Она требует способности удерживать одновременно десятки взаимосвязанных условий — конструктивных, функциональных, экономических, социальных, инженерных, культурных. Поэтому, если и искать сегодня определение архитектуры как искусства, то, возможно, точнее было бы назвать ее искусством дисциплины мысли. Не свободой от ограничений, а свободой, достигаемой через их безупречное освоение.

Главный материал архитектуры — не бетон и не камень. Главный материал архитектуры — порядок мысли. Всё остальное лишь делает его видимым.

Это скоро станет очевидно всем. ИИ в умелых руках способен на очень многое, особенно в областях с массой прецедентов, подвергаемых анализу. Но ему нужно компетентное задание. Архитектура у нас на глазах превращается в искусство «промта».

Юрий Григорян

бюро «Меганом»

В архитектурной культуре и образовании заметны две традиции, два направления — в каком‑то смысле противоположных, но переплетающихся в профессии и в биографиях.

Первая — архитектура как часть школы изящных искусств (академии), к которой принадлежит в основном традиция московской архитектурной школы (Вхутемас, МАРХИ, МАРШ) или, скажем, венская школа. Здесь архитектор несомненно автор и художник, а архитектура — искусство. Вторая традиция — европейская техническая школа, где строительная культура, целеполагание и этика в разной степени ограничивают художественный жест, но не исключают его окончательно (ETH Zurich, TU Berlin).

Интересно, что самая влиятельная фигура московской архитектуры Александр Бродский — архитектор-художник и ролевая модель поколения сегодняшнего авангарда московской школы — признан и в интеллектуальном центре европейской школы, ETH Цюрих, и преподавал там.

Критика Лооса по поводу нежелания молодых архитекторов быть художниками удивительно современна для практики, где отсутствие международной конкуренции и диктатура облика делают получение заказов простой добычей — как и сто лет назад, это почти не оставляет шансов говорить о коммерческой архитектуре как об искусстве. Искусство ищет в архитектуре свободу, и её можно не найти, потерявшись в бесчисленных компромиссах и самооправданиях. Архитектура исторически постоянно в кризисе, словно на пороге исчезновения — и поэтому так интересно её изучать и с её помощью изучать мир.

Лоос говорит: «Шутки прежних времен уже не заставляют нас улыбаться. Потому и архитектуре нужно постоянно прибегать к новым формам, чтобы оставаться живым искусством».

Амир Идиатулин

главный архитектор, основатель IND

Я считаю, что архитектура — искусство, но архитектор — не художник. И в этом противоречии вся суть.

Лоос принципиально не считал архитектуру искусством. Его аргумент таков: дом должен нравиться всем, а произведение искусства не обязано угождать никому. Здесь я с ним с одной стороны согласен, а с другой — есть пространство для спора. Соглашусь в том, что архитектор действительно не свободен настолько, как художник. Художник выражает только своё видение, он один на один с холстом. Архитектор так не может, он оперирует множеством переменных: экономикой, заказчиком, государством, нормами, временем, контекстом. Его «холст» постоянно вмешивается в замысел.

Но именно поэтому, на мой взгляд, архитектура — более сложный вид искусства, а не его отсутствие. Художник работает (зачастую, хоть и не всегда) с одним материалом — краской и образом. Архитектор должен искусно соединить бетон, сталь, экономику, чужие интересы и человеческую жизнь, и из всего этого собрать художественный образ. Когда через мастер-план или через здание удаётся выразить отношение к месту и времени — это искусство. И ещё одно отличие. Картина может остаться непонятой и всё равно быть великой. Здание, которое не работает, — это ошибка. Архитектор отвечает за то, как люди будут жить внутри его искусства. Цена ошибки в архитектуре выше, чем в любом другом искусстве.

Резюмирую: архитектура — искусство, но архитектор не художник, он тот, кто превращает ограничения в художественный образ. С Лоосом я согласен в главном — архитектура не должна угождать, она должна работать. Просто я называю это искусством, а он отказывался.

Сергей Чобан

бюро «Спич»

Чтобы понять, является ли для меня архитектура искусством, нужно в первую очередь осознать, что такое искусство. На мой взгляд, в само значение этого слова заложены понятия умения, мастерства, полученных посредством познания и практического опыта с учетом развития чувства меры и вкусовых предпочтений. Этой трактовке значения слова «искусство», с которой я согласен, архитектура отвечает в полной мере.

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

31 Июля / 2026

Язык как место встречи: переводчики Ёко Тавады о работе над книгой

Ёко Тавада пишет о мире, в котором привычные границы постоянно смещаются: язык перестает быть просто способом описания реальности, тело может стать чужим, а путешествие — превратиться в переход между разными способами восприятия.

Именно этим пространствам между языками, культурами и идентичностями посвящен сборник рассказов Ёко Тавады «Где начинается Европа» — новая книга издательства Ad Marginem. Писательница, создающая прозу на японском и немецком языках, превращает опыт двуязычия в литературный метод и исследует, как меняется мир, когда мы смотрим на него из другой точки зрения.

Публикуем материал, в котором переводчики книги Анна Слащёва, Маргарита Ключак и Юлия Колпенко рассказывают о работе над текстами Тавады: о языковых играх, сложных переводческих решениях и о том, как передать на русском языке прозу, где любое слово может стать началом нового превращения.

Анна Слащёва

Переводчица книги

Я перевела повесть Тавады Ёко, которая носит странное название «Чешуйчатка», «уроко-моти» по-японски. На других языках название этой повести звучит как Das Bad, «The Bath», то есть «Ванная»/«Баня». Для меня оба образа связаны: чешуйки, воспринимаемые как кожная болезнь (возможно, грибного плана, если помнить о Pholiota) — и ванна, наполненный водой объект, как средство их излечения, и как своеобразная домовина, возникающая в конце повествования.

Именно этим пространствам между языками, культурами и идентичностями посвящен сборник рассказов Ёко Тавады «Где начинается Европа» — новая книга издательства Ad Marginem. Писательница, создающая прозу на японском и немецком языках, превращает опыт двуязычия в литературный метод и исследует, как меняется мир, когда мы смотрим на него из другой точки зрения.

Публикуем материал, в котором переводчики книги Анна Слащёва, Маргарита Ключак и Юлия Колпенко рассказывают о работе над текстами Тавады: о языковых играх, сложных переводческих решениях и о том, как передать на русском языке прозу, где любое слово может стать началом нового превращения.

Жалею, что во время перевода не хватило времени прочесть «Малину» Ингеборг Бахман: возможно, «Чешуйчатка» стала бы понятней.

Вообще говорить о «трудностях перевода» трудно: перевод довольно монотонное занятие, уж не знаю, почему, и на каждую трудность находится радость от удачного поворота фразы. У Тавады сложность скорее в поворотах сюжета и общей, слегка блеклой, атмосфере японского текста, очень похожей на других авторов японской «промежуточной литературы» 1980-х, вроде Банана Ёсимото и Каваками Хироми.

Юлия Колпенко

Переводчица книги

Немецкий материал книги мы с коллегой частично обсуждали в Мастерской непереводимых текстов в Переделкино. При этом я предпочитаю не мыслить в категориях непереводимости и переводческих трудностей. Есть только переводческие решения, которые приносят разную степень удовлетворения.

Немецкий язык для Тавады не родной, поэтому у нее, как и у нас, есть уникальная оптика иностранки, позволяющая разглядывать язык будто под микроскопом. Она сухо и безэмоционально складывает морфемы в слова как математический пример. Например, в рассказе «Талисман» лирическая героиня обращает внимание на серьги в форме треугольников у соседки. При этом немецкое слово Ohrring вызывает у нее диссонанс, так как Ohr+ring — дословно «ушное кольцо», а не треугольник.

«Я поинтересовалась, что означает эта металлическая штука в ухе. Она взглянула с удивлением и уточнила, спрашиваю ли я про ее Ohrring. Слог Ring меня немного насторожил. Гильда равнодушно пояснила, что серьги носят для красоты, не придавая этому никакого значения».
Отрывок из рассказа «Талисман»

Самым крупным рассказом в моем переводе был «Гость». Задачей со звездочкой здесь оказалось имя одного из главных героев — Z. Мы не знаем его подлинного имени: он представляется им, глядя на циферблат (на часах 10 вечера — zehn Uhr). В переводе было не столь важно конкретное время суток, сколько принципиально сохранить аналогию с часами, поэтому буква З изящно превратилась в цифру 3. Кроме того, сохраняется связь с именем другого героя — Симона, то есть S. Буквы S и Z являются практически зеркальным отражением друг друга: несмотря на то, что визуальная составляющая была утеряна, взаимосвязь я передала парными согласными С и З — это позволяет читателю пофантазировать о происхождении героев. Вдруг это один человек. Кто знает?

Мой любимый фрагмент — в начале рассказа. В нем игра слов многоуровневая — смысловая и фонетическая. Оба пласта удалось сохранить в русском. Героиня обращается с болью в ухе к лору и, описывая дискомфорт, предполагает, что оговорилась:

«Worüber war er erschrocken? Vielleicht hatte ich das „L“ in dem Wort „Floh“ nicht richtig ausgesprochen, so dass Herr Mettinger ein „R“ gehört hatte. Meine Zunge tastete heimlich am harten Gaumen, um nachzuprüfen, ob ich wirklich ein „L“ gesagt hatte. Den Unterschied zwischen diesen zwei Lauten kann ich nur mit meiner Zunge wahrnehmen nicht aber mit meinen Ohren, denn mein Tastsinn ist im Umgang mit der fremden Sprache weiter entwickelt als mein Gehör. Der Zweifel, ob ich ein „L“ ausgesprochen hatte, verschwand wieder, als der Arzt mich fragte, wie ich auf die Idee käme, dass ein Floh in einem Ohr leben könne. Ich antwortete ihm, ich wüsste aus einer Erzählung, dass es so etwas gibt. Da stand er abrupt auf, ging zum Fenster und rückte eine Blumenvase etwas nach links, damit die Sonne direkt auf seinen Schreibtisch schien. Entschuldigen Sie, mir war es etwas zu dunkel, obwohl wir heute ein herrliches Wetter haben, sagte er freundlich und nahm seinen dicken Füller in die Hand. Der Ausdruck „ein herrliches Wetter“ war mir aus irgendeinem Grund unangenehm.»

«Что же его так напугало? Может, я нечетко проговорила звук „л“ в слове „блошка“, и доктору послышался „р“. Язык украдкой скользнул по твердому нёбу, желая удостовериться, что прозвучал действительно „л“. Разницу между этими двумя звуками я улавливаю не ушами, а исключительно языком, потому что при взаимодействии с чужой речью осязание у меня развито сильнее, чем слух. Сомнение в правильности отпало, когда доктор переспросил, как мне пришло в голову, что в ухе поселилась блошка. Я ответила, что читала рассказ о чем-то подобном. Тогда он резко встал, подошел к окну, сдвинул вазу чуть влево, чтобы солнце падало прямо на стол.
— Извините, мне показалось, здесь темновато, хотя погода просто прелестная, — приветливо проговорил он и взял толстую ручку.
По какой-то причине выражение „прелестная погода“ вызывало неприязнь. Ручка забегала по бумаге; она была толще моего большого пальца, а серединка ее напоминала золотое кольцо».

В переводы было важно сохранить метафору с блохой, так как перед походом к доктору героиня гуляет по блошиному рынку, а затем видит сон про блоху. Здесь удалось сохранить не только образ, но и фонетическую особенность. Пара Floh-froh становится блошкой-брошкой, а чудовищное для японца, который испытывает сложности со звуками «л» и «р», словосочетание herrliches Wetter становится «прелестной погодой».

Маргарита Ключак

Переводчица книги

«Где начинается Европа» — весьма необычный тревелог, ведь в странствиях автогероине Ёко Тавады интересны не столько зыбкие границы на картах, сколько грани идентичности человека, которая конструируется в языке, культуре, снах и воспоминаниях.
В своем творчестве писательница прощупывает ограничения, которые накладывают на человека различные лингвокультуры и исследует промежуточные пространства, возникающие при их взаимодействии, в том числе посредством перевода. Переводить текст, осмысляющий перевод — очень ответственная задача, и поэтому я рада, что на этом пути была не одна, а в переводческом коллективе. Нам многое приходилось заменять и переставлять, и я очень надеюсь, что искажения пошли тексту на пользу.

В процессе перевода одно слово может заменить, вытеснить, исказить, переставить, сдвинуть, утвердить, разрушить или изгнать другое. Но, возможно, я мыслю излишне территориально. Должно быть, существуют совсем иные пространства, в которых можно существовать, не занимая чье-то место.
(Транссибирские розы)

Ёко Тавада вдохновляет переводчиков создавать собственную игру слов, если в их языках перевода образы оригинала не работают. Я согласна с этим подходом и в других переводимых книгах тоже создаю новую игру слов, не сообщая русскоязычному читателю, что было в оригинале. Но для текстов Ёко Тавады захотелось сделать исключение, поэтому многие рассказы сопровождаются примечаниями переводчика, благодаря которым русскоязычный читатель узнает нечто новое сквозь оптику иностранки (или даже инопланетянки) Тавады.

Камчатскую розу, поселившуюся в Северной Фрисландии, также называют зюльтской розой. С таким наименованием я сразу смогла подружиться. Мое разрешение на пребывание в Германии носит официальное название Niederlassungserlaubnis — разрешение на поселение. У слова niederlassen, поселяться, вес смещается вниз. Как приятно опустить на землю тяжелую голову и плечи, словно дорожный багаж. Я здесь поселилась! Но в отличие от зюльтских роз я не хочу пускать корни, иначе больше не смогу летать, не вырывая их из земли.
Не знаю, что более жутко: укоренение роз или натурализация людей. Розы не станут коренными жителями, им не вырвут коренной зуб. При натурализации переселенца объявляют частью нации, и тем самым нация становится натурой.
(Транссибирские розы)

В тексте не случайно обыгрывается образ дорожного багажа: у глагола niederlassen (селиться, обосноваться) есть еще одно значение — опустить на землю ношу. Коренных зубов в оригинале не было, в этом абзаце автор использует слова Einbürgerung («вступление в гражданство») и Naturalisierung («натурализация») и далее играет со словом Bürger — гражданин: Bürgerrecht bekommen («получать гражданские права»), auf einem Bürgersteig spazieren (гулять по тротуару, дословно по «гражданской тропе»).

Пожалуй, важные мотивы творчества Тавады можно обозначить однокоренными словами: «натурализация», о которой мы можем порызмышлять в «Транссибирских розах» и «натура» из рассказа «Танец языка». В нем происходит натуральный метонимический перенос, рассказчица буквально превращается в язык, страдающий от загадочной языковой болезни.

В ледяном воздухе мрачной комнаты его кожа становится всё более прозрачной, словно покрытой коркой льда. Я рада, что на мне шуба. «У тебя есть татуировка?» — спрашиваю я осторожно. «Нет, это самопроизвольное», — бормочет он. Но что насчет «з»? Это какой-то произвол.
(Танец языка)

Диалог языка и ее зазнобы Злотана стал, пожалуй, самым сложным в переводе моей части сборника, поскольку каждое решение тянуло за собой необходимость перемен в других фрагментах текста.

Нужно было передать неспособность героини произнести звук «н» на стыке согласных «нш» в словах Wunsch («желание») и Mensch («человек»). Перебрав множество слов, где «н» находится на стыке согласных (напр., «пунш» или «реванш»), я решила, что героиня не может выговорить сочетание «з» с любой другой согласной, и с помощью слова «зазноба» постаралась сохранить семантику желания. Кстати, стык согласных «зн» японцы тоже выговорить не могут.
В связи с этим в переводе приведенного фрагмента обыгрывались слова, где есть сочетание звука «з» с другой согласной («самопроизвольно», «произвол»), которые героиня, как мы знаем, выговорить не может. В дословном переводе диалог о татуировке звучал так: «„У тебя есть татуировка?“ — спрашиваю я осторожно. „Нет, это у меня натуральное“, — бормочет он. Но что насчет „н“? Не может же это быть просто натура».

читайте книги ad marginem

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

28 Июля / 2026

Гарри Кесслер ищет «Кабаре Вольтер»

#отрывок

Осенью 1916 года немецкий офицер, граф и большой знаток искусства Гарри Кесслер приезжает в Цюрих, чтобы своими глазами увидеть одно из самых провокационных художественных движений своего времени. Именно с этого сюжета начинается июньская новинка издательства Ad Marginem — книга Мартина Миттельмайера «Век ДАДА».

Знаменитое «Кабаре Вольтер» Кесслер — спойлер! — так и не нашел, но этот сюжет показался нам отличной возможностью для того, чтобы познакомить читателя не только с книгой Миттельмайера, отрывок из которой мы публикуем ниже, но и с автором уникальных дневников, освещающих культурную, политическую и светскую жизнь Европы начала ХХ века с такими подробностью, проницательностью и живостью, с какими это не сделано ни в одном другом источнике.

Швейцария: островок спокойствия, оазис, нейтральная страна. Когда в разгар Первой мировой войны, в сентябре 1916 года, немецкий офицер пересекает границу, первым делом он переводит часы на час назад — «в мирное швейцарское время»¹. В Роршахе, с которого начинается его швейцарский маршрут, он заказывает себе приличный завтрак, гораздо более обильный, чем он мог себе позволить еще недавно, — «впервые за долгое время сочный бифштекс и кофе с доброй порцией сливок»². Дальше путь его лежит в Цюрих. Там он задерживается дольше, чем следовало бы, ибо желает вкусить чувственных удовольствий в том особом роде, в каком они доступны в военное время тоже только в Швейцарии: это кабаре, собравшее на своей сцене артистов и художников самых разных национальностей. Он слышал о нем немало интригующего.

В Цюрих прибыл не простой офицер — это Гарри, граф Кесслер, состоятельный космополит. Намереваясь присоединиться к своему полку, он добирался в Потсдам из Лондона через Париж. В Европе он на короткой ноге не только с крупнейшими политиками, но и с молоды ми художниками, многообещающими и дерзкими. О цюрихском кабаре ему рассказал мюнхенский поэт Иоганнес Роберт Бехер, которого Кесслер считает не только самым талантливым лириком поколения Первой мировой, но еще и трагической фигурой³. Бехер — морфинист и в своей пагубной зависимости винит свою бывшую по дружку Эмми Хеннингс. Кесслер записывает в дневнике, как отзывается о ней Бехер: «Она одержима историями об индейцах, доносит полиции на себя и друзей исключительно ради сенсации. Переспала со всеми литераторами, организовала два литературных движения — неопатетиков и еще какое-то, продает себя на улице за пятьдесят пфеннигов, поэтесса и морфинистка. Владеет сейчас в Цюрихе „Кабаре Вольтер“. Ночует там же, в одной комнате с артистами и поэтами, семнадцатью мужчинами, якобы из бедности. Они не спят толком уже восемь месяцев»⁴.

Кесслер — дипломат, его подобными высказываниями не удивишь. К тому же он не склонен к вуайеризму, из всех этих душераздирающих драм больше всего его интересует новое литературное движение. Возможно, он неточно разобрал названия двух этих течений. Или же ему просто с трудом верится, что второе носит, в отличие от мудреного «неопатетики», такое короткое косноязычное название — «Дада».

В любом случае о «Кабаре Вольтер» в Цюрихе мало что известно: в отеле, где он остановился, о таком не слышали. Но Кесслер не отчаивается: кассир одного варьете наконец смутно припоминает, что «нечто подобное» когда-то существовало в Гильдии весовщиков, одной из многочисленных богатых традициями цюрихских гильдий, расположившихся на богатом, фешенебельном берегу Лиммата (см. с. 10). Однако там кабаре не снимает помещение уже восемь месяцев — оно переместилось в Meierei, «маленькую старомодную гостиницу на правом берегу Лиммата»⁵. Но когда Кесслер наведывается туда, он узнает, что «Кабаре Вольтер» и здесь не задержалось: официантка сообщает ему печальную новость, что то «умерло».

Что ж, неважно. Кесслер наслаждается прогулкой по старому городу, по его узким переулочкам, любуется уютным видом на окрестные горы в обрамлении луны, озера и фонарей и заглядывает в другое варьете. Фильм, который там крутят, — об успешном пересечении Атлантики подводной лодкой Deutschland — «вызвал бурные аплодисменты», судя по дневниковым записям Кесслера.

Сегодня, спустя век, мы справляемся с поисками «Кабаре Вольтер» и того, что родилось в нем под именем «Дада», гораздо лучше, чем Кесслер. Трудно найти цюрихский отель, где вас основательно не проинформировали бы о зарождении дадаизма. Вас почти наверняка снабдят картой города, где размечена вся дадаистская топография, — она-то и помешает вам, как когда-то Кесслеру, направиться в Гильдию весовщиков, и, в конце концов, первым пристанищем будущих дадаистов все-таки была гостиница Meierei, прежде чем спустя четыре месяца они перебрались на другой берег Лиммата. Кроме того, с тех пор большинство недоразумений, преувеличений и подтасовок, распространявшихся дадаистами, выявлены, лакуны устранены, так что заявления вроде высказываний Бехера о Хеннингс стоит расценивать как нелепые домыслы. Дадаизм тщательно и с пристрастием изучен и занимает видное место в пантеоне художественного авангарда.

Дада считается самой взрывной, последовательной, резкой и многогранной попыткой вызволить искусство, литературу и язык из когтей буржуазной идеологии, вырвать их из плена музеефикации и интеллектуализации и столкнуть с реалиями повседневной жизни. Во время и после Первой мировой войны этот невероятный союз абсолютно разных по темпераменту и таланту художников, любителей и иных жизнестроителей попирал остатки буржуазной культуры и буржуазного образа жизни, пока последним не пришлось признать свою устарелость и выказать толику скрытого в них безумия.

«„Кабаре Вольтер“ умерло», — заверяет официантка, и она совершенно права. К моменту визита Гарри, графа Кесслера, в сентябре 1916 года первый этап дадаизма завершен. Хуго Балль, тогдашний спутник Хеннингс (см. с. 30) и основатель кабаре, удаляется в Аскону. Дадаисты больше не вернутся на крошечную сцену Meierei. Уловка самоназвания «Дада» состояла в том, что оно лишено какого-либо значения. Парадоксальная программа заключалась в отсутствии программы — и именно это оказалось не под силу даже самым талантливым дадаистам. И это еще одна причина, по которой движение Дада, едва зародившись, быстро распалось.

В том, что «Кабаре Вольтер» умерло, официантка, конечно же, глубоко заблуждалась. Главные герои кабаре скоро откроют собственную галерею Dada; еще не начал выходить журнал Dada; впереди еще легендарные выступления в Цюрихе. Более того, дадаисты вскоре рассеются и разнесут дадавирус по Женеве, Берлину, Кёльну и Парижу, заразив им весь мир.

К слову «дада» то и дело обращаются по сей день: оно давно освободилось от своих исторических манифестаций и проникло в повседневную речь. Этим словом из двух слогов любят обозначать забавную ерунду или провокационное языковое искусство: от зычных и заряженных эмоциями выкриков футбольного тренера, который не в ладах с немецким, до речевой эквилибристики рэпа, — под видом «дада» объединяют подчас немало современных явлений. И всякий раз, когда заходит речь о столичных западных клубах, стремящихся вписаться в традицию культурного авангарда, интеллектуальной элитарности и соблазнов либертинажа — от салонов мыслителей Просвещения XVIII века до нью-йоркской Studio 54, — не обходится без упоминания «Кабаре Вольтер».

В этом отношении наша ситуация действительно на поминает ситуацию Кесслера. Дадаизм несется сломя голову, одержимый всевозможными грезами об освобождении и разрушении. В поисках наследия Дада мы то переносимся, заставая расцвет панка, в Лондон, где всплывает изобретенный Дада нигилистический жест, то ныряем с головой в хэппенинги 1968 года, эксплуатировавшие дадаистскую технику провокационного действия⁶. Философ Пол Фейерабенд и вовсе преобразовал дадаистскую установку в фундаментальную анархистскую фигуру мысли: прогресс в мышлении и познании если и возможен, то только если человек готов отбросить все предпосылки и ожидания⁷. Не в том ли и заключается непреходящий триумф дадаизма, что он создал нечто вроде эссенции сопротивления — взрывоопасной, быстро улетучивающейся, но именно потому универсально применимой?

Любое сочувственное описание движения Дада обязано огромной притягательности этих упований. Но оно не должно безоглядно поддаваться ей. Ведь велика опасность, что всё, чем интересно для нас движение Дада сегодня, будет погребено в угоду ожиданиям потомков, оставив после себя лишь своего рода протестный фольклор. Дада — это реакция на Первую мировую войну и банкротство культуры, сделавшей эту войну возможной, — так звучит вполне правдоподобное рефлекторное объяснение дадаизма. Но чем ближе знакомишься с отдельными протагонистами и их историями, тем более многослойным предстает это движение. И тем более захватывающим. Именно потому, что Дада приходится вмещать столь многочисленные и разнообразные биографии, интересы и проявления таланта, такой напряженной, упорной и изматывающей пред стает ведущаяся под этим именем борьба с обещаниями, требованиями и безднами той эпохи. Эпохи, которая к тому же несет в себе существенные черты нашей собственной⁸.

Kessler. Das Tagebuch. Band 6. S. 71 (см. раздел «Литература»). — Здесь и далее под цифрами — примеч. авт. ↩︎
Ibid. S. 443. ↩︎
Ibid. ↩︎
Kessler. Das Tagebuch. Band 5. S. 596. ↩︎
Ibid. S. 71. ↩︎
Marcus. Lipstick traces. ↩︎
Feyerabend. Wider den Methodenzwang. ↩︎
См., например: Rödder. 21.0. S. 12. или: Osterhammel. Die Verwandlung der Welt. S. 1279 f. Об актуальности Дада: «Новая дискуссия о культуре, которая〈…〉разгорелась под знаком постмодерна, обретает неожиданную точку соприкосновения с воинствующей критикой культуры, которую осуществлял дадаизм». Schlichting. Pioniere. S. 34. ↩︎

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

23 Июля / 2026

Контрфорс и динамо-машина. Фрагмент из предисловия Михаила Майзульса к книге «Мон-Сен-Мишель и Шартр»

Недавно в Ad Marginem вышла книга Генри Адамса «Мон-Сен-Мишель и Шартр» — необычное путешествие по Средневековью, в котором архитектура соборов становится ключом к пониманию целой эпохи. Для Адамса соборы, монастыри, витражи и скульптуры — не просто выдающиеся памятники искусства, а воплощение тех сил, представлений и идеалов, которые определяли жизнь средневекового человека.

Но почему рассказ о двух французских памятниках превращается в размышление о рождении европейской цивилизации? Как архитектура помогает увидеть не только историю искусства, но и историю идей? И почему центральной фигурой книги становится не король и не богослов, а Дева Мария — главный символ средневекового мира в интерпретации Адамса? Об этом — в предисловии Михаила Майзульса к русскому изданию «Мон-Сен-Мишеля и Шартра».

Михаил Майзульс

Историк-медиевист, старший научный сотрудник УНЦ Визуальных исследований Средневековья и Нового времени РГГУ

В названии книги Адамса встречаются два великих памятника: аббатство Мон-Сен-Мишель — идеальный пример удаленного монастыря, защищенного не только стенами, но и самой силой природы — скалой и морем, и собор Богоматери в Шартре — готический храм с двумя асимметричными башнями, возвышающийся посреди торгового города. Его особая роль в истории средневекового искусства связана, в частности, с тем, что он сохранил 2500 м2 средневековых витражей и скульптурную программу трех порталов. Старейший из них, «Королевский», который смотрит на запад, остался от предыдущего, еще романского, храма, сгоревшего в конце XII века. Два других, порталы северного и южного рукавов трансепта, были возведены в первой половине XIII века и принадлежат к эпохе высокой готики. Обойдя Шартрский собор с трех сторон, можно написать неплохую монографию по истории средневековой скульптуры.

Структура заголовка, в котором фигурируют два монумента, подсказывает, что Адамс расскажет о том, как они связаны, сравнит их друг с другом или поведает о переходе от романики к готике. Во многом так он и делает. Но для него важнее другое. Историк стремится показать два лика средневекового христианства. Первый олицетворяет архангел Михаил — суровый небесный воитель, который оказался так близок по духу воинственным нормандцам. Второй лик — Дева Мария, Царица Небес, которой посвящен и Шартрский собор (а заодно множество других Нотр-Дамов: парижский, амьенский, реймсский, страсбургский и т. д.). Ее начало не мужское и грозное, а женское и милостивое. В видении Адамса характер архитектуры во многом определяется тем, какой из невидимых сил она служит.

Архангел Михаил, архистратиг ангельского воинства,

занимает особое положение и на небе, и на земле: в XI столетии он, похоже, затмил Богородицу из крипты Шартрского собора, [главной святыней которого была ткань, считавшаяся фрагментом туники Девы Марии. — М. М.], а в XIII — прекрасного Христа из Амьена. Архангел стоит за Церковь и государство, стоит с оружием в руках. Он — победитель Сатаны, могущественнейший из всех сотворенных духов, ближайший к Господу. Его место — там, где опаснее всего, и вы найдете его в этом месте. По этой же причине он, пока сохранялась опасность со стороны язычников, был небесным покровителем Франции. Нормандцы, обратившись в христианство, отдали себя под его могучую защиту.

Адамс отдает должное архитектурной смелости готических храмов, с их высокими сводами, ажурными окнами, мощными контрфорсами и изящными аркбутанами. Однако, наверное, больше ему была по душе суровая нормандская романика — как в главной церкви аббатства Мон-Сен-Мишель, заложенной в начале XI века.

Юноши и девушки редко ценят [романскую архитектуру] по достоинству, предпочитая готику <…>. Вероятно, эти молодые люди правы именно ввиду своей молодости, но те, кто прожил долго и устал, те, кто хочет отдохновения, те, у кого уже не осталось устремлений и честолюбивых порывов, те, чья жизнь напоминает обрушившийся свод, остро ощущают заключенные в ней покой и сдержанность. Невозмутимая мощь изогнутых линий, прочность колонн, служащих надежными опорами, гармоничные пропорции и даже приглушенный свет, ничего показного, натужного, обдуманного — это искусство удовлетворяет их, как никакое другое. Они приходят сюда, чтобы отдохнуть после долгого паломничества: колыбель, из которой вышли их предки и в которую они возвращаются для отдыха. Но и здесь им не суждено обрести глубокий покой.

Под теми, кто «прожил долго» и разыскивает истоки своей культуры, Адамс, конечно, имеет в виду себя. Нормандия для него не просто один из исторических регионов или воинственное герцогство, которое в 1066 году завоевало Англию и долго поставляло силы для экспансии норманнов в Средиземноморье, а исток того, что в его глазах было ценно. Суровые очертания монастырских церквей Кана или соборов Кутанса и Байё олицетворяют принципы, которые ему были близки: единство и целостность сознания, противоположные множественности и раздробленности, господствующим в его время. Его рассказ о Средневековье во многом окрашен в цвета ностальгии и идеализации.

Эпохи Просвещения, Американской и Французской революций конца XVIII века искали политические, нравственные и эстетические образцы в греко-римской Античности. В Америке это видно хотя бы по парадной архитектуре Вашингтона с его неоклассическим Капитолием, который заложили в 1793 году и продолжали строить вплоть до второй половины XIX века. И в Европе, и отчасти в Америке кризис Просвещения, кровавый радикализм якобинской революции, а затем безличность и безжалостность новой промышленной цивилизации привели многих к переоценке прошлого и породили новый интерес к христианскому наследию. Как до него Джон Рёскин (1819–1900) или Уильям Моррис (1834–1896), Адамс в своих поисках исторической идентичности в какой-то момент обратился к Средневековью.

Он пишет историю архитектурных форм, религиозных идеалов и эстетических поисков. Долго рассказывает о башнях, шпилях, апсидах, контрфорсах, аркбутанах и витражах Северной Франции. И напоминает читателю-«туристу» о том, что с точки зрения архитектуры ее регионы — это разные королевства. Нормандия — одно, Иль-де-Франс с Парижем — другое, Турень и долина Луары — третье, Шартр и лежащие вокруг земли — четвертое… Однако охват книги Адамса во времени, пространстве и сюжетах оказывается намного шире. Чем ближе ко второй ее половине, тем дальше она отходит от формата эссе-путеводителя. Рассказчик начинает свое путешествие с архитектуры и визуальных искусств, но в некоторых главах смещает фокус на тексты: от воинского эпоса («Песнь о Роланде») и сборников чудес, прославляющих Деву Марию, до песни-сказки (шантефабля) «Окассен и Николет». После главы, посвященной Пьеру Абеляру — смелому логику и богослову, одному из отцов схоластики и неуживчивому интеллектуалу, который навлек на себя много бед, Адамс отправляется за Альпы — в Италию, чтобы рассказать о новом мистическом чувстве и новой модели монашеской жизни.

Там в начале XIII века Франциск, «бедняк из Ассизи», создал общину из тех, кто был готов пойти за ним в радикальном подражании Христу и апостолам, которые были бедны и странствовали из города в город. Он основал монашеский орден миноритов («меньших братьев»), который вошел в историю как францисканский. Его история интересна, в частности, тем, что показывает, как радикально меняется институт после смерти лидера-харизматика. Например, сам Франциск критиковал университетских богословов, ученые занятия и собирание книг. В 1222-м, за четыре года до его смерти, к миноритам примкнул Александр Гэльский — будущий теолог-схоласт, который соединит судьбу францисканцев и Парижского университета, напишет «Сумму теологии» и стяжает прозвище «неопровержимого доктора» (doctor irrefragabilis). Столь блестящая карьера университетского богослова была далека от идеала, который своей жизнью и словом задал Франциск.

За год до смерти «бедняка из Ассизи» в замке Роккасекка близ Аквино на свет появился Фома — будущий доминиканец, член еще одного нищенствующего ордена, основанного в начале XIII века испанским клириком Домиником де Гусманом. Аквинат станет одним из величайших умов Средневековья, попытается соединить христианскую доктрину с философией Аристотеля и напишет свою монументальную «Сумму теологии» — настоящий трактат-собор.
Адамс постоянно перебрасывает хронологические мостки между своими сюжетами, чтобы разные герои и феномены перестали казаться отдельными островами и читатель смог охватить взглядом весь архипелаг средневековой культуры. Он напоминает о том, что Франциск Ассизский родился в 1186 году —

когда французское искусство достигло своего апогея или было близко к тому — в новых соборах Лана и Шартра, на руинах схоластической религии и во время наибольшего распространения «судов любви». Он скончался в 1226-м, когда королева Бланка стала регентшей Франции и было решено устроить собор в Бовэ. Его жизнь точно совпала с самой совершенной эпохой искусства и чувствования за тысячу лет существования чистого и уверенного в себе христианства.

Своды собора в Бовэ должны были вознестись выше, чем у любого храма Запада. Однако это архитектурное предприятие оказалось столь амбициозным, что храм, посвященный апостолу Петру, так и не был достроен. Хоры и трансепт возведены, а неф с главным, западным, фасадом так и не появился. В 1284 году часть сводов рухнула. Их, конечно, восстановили, но собор Бовэ остался в истории архитектуры как удивительное достижение и колоссальный провал одновременно.

Через описание храмов, текстов и идей Адамс стремится уловить
и описать дух эпохи, которая его так увлекала. На рубеже XIX–XX веков, незадолго до Первой мировой войны и в первые годы после нее, в Европе вышло несколько важных книг, которые были призваны ответить на схожие вопросы. Ограничимся Францией, на которой сфокусирован «путеводитель» Адамса. В 1898 году Эмиль Маль, который был на поколение его младше, опубликовал «Религиозное искусство XIII века во Франции». Это исследование потом много раз переиздавалось и до сих пор сохраняет ценность как введение в иконографические программы готических соборов и системный (пусть не во всём бесспорный) взгляд на связь визуальных форм и богословской мысли. В 1908 году Маль издал «Религиозное искусство позднего Средневековья во Франции», а в 1922-м возвратился от готики к романике и выпустил «Религиозное искусство XII века во Франции. Исследование истоков средневековой иконографии». Получилась трилогия, охватывающая три ключевых периода в истории средневекового образа. В 1919 году Йохан Хёйзинга выпустил свой magnum opus, который давно знаком русскоязычным читателям, — «Осень Средневековья. Исследование форм жизни, мышления и искусства в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах». Голландский историк размышляет о закате культуры рыцарства и пышной сложности увядания. Адамс, посвятивший свой «путеводитель» XI–XIII векам, говорит о периоде взлета, порыва и зрелости той же цивилизации. Если бы он знал о замысле Хёйзинги, то вполне мог бы назвать свой труд «Летом Средневековья».

***

В концепции Средних веков, которую Адамс выработал с годами, был краеугольный камень — Дева Мария. Он не просто изучал ее культ, который с XII века приобрел огромную роль в духовной жизни Запада, исследовал устремленные к ней паломничества, анализировал сборники ее чудес и прославлявшие ее изображения, а буквально представил ее как центральную фигуру целой цивилизации. В его поэтичном рассказе порой бывает трудно разделить описание исторической логики и экзальтированную метафору. Адамс регулярно говорит о Деве Марии как катализаторе многих свершений эпохи и заказчице стольких великих памятников.

Позволю себе длинную цитату. Она лучше, чем пересказ, покажет, как автор выстраивает свое повествование:

Чтобы сполна насладиться Шартром, вам придется на какое-то время поверить в Марию так, как верили Бернард и Адам, и ощутить ее присутствие так, как его ощущали зодчие, в каждом камне, положенном ими, в каждом сколе, сделанном резцом. Сперва нужно отбросить общепринятую мысль о том, что готика есть сознательное выражение религиозной мрачности. Архитекторы, творившие в готическом стиле, испытывали потребность в свете. Всё больше и больше света — пока в жертву ему не были принесены безопасность и здравый смысл. Они превращали стены в окна, поднимали своды, утончали опоры — пока церкви не стали падать. В Бовэ можно видеть границы, положенные для готики; в Шартре не зашли так далеко, но даже здесь, в тех местах, где этого хотела Дева — например, над главным алтарем, — архитектор впустил столько света, сколько мог впустить. <…> Несомненно, первое распоряжение Небесной Царицы касалось света, второе же, не менее — если не более — повелительное, — цвета. Любая земная царица, даже не разделявшая византийских вкусов, любила яркие цвета; у истинной царицы, единственной истинной Царицы Цариц, были куда более богатые и утонченные вкусы в области цвета, чем у цариц пятидесяти земных держав: это становится понятно, когда оцениваешь непомерные усилия, затраченные на то, чтобы доставить ей наслаждение посредством оконных стекол. Какой бы иллюзией ни представлялась Дева-Мать — допустим на мгновение, что Мария есть иллюзия, — в эту минуту она выплачивала своим почитателям куда больший процент на капитал, чем мог получить любой капиталист, по крайней мере в этом мире, с иллюзии богатства, которую старался сделать источником удовольствия и прибыли.

Далее, Мария, конечно же, настаивала на особом расположении своих личных покоев, то есть апсиды, отделенной от хоров, — ее тронного зала; оба помещения, в свою очередь, были отделены от приемного зала, где собиралась публика, то есть от нефов с расходящимися от них рукавами трансепта. Такое расположение демонстрирует разницу между церквями- святилищами, домами божества, и церквями, предназначенными для публичного моления. Главное различие заключалось в апсиде, и в этом смысле шартрская апсида — самая интересная из всех.

Уподобление хоров тронному залу Царицы Небес поэтично, но, наверное, не слишком точно с точки зрения роли, какую эта часть Шартрского собора играла в богослужении и ритуале. Но не станем придираться. Для нас важно то, как Адамс выстраивает логические и образные цепочки. Воля тех, кто стремится послужить Деве, кто строит храмы, посвященные ей, или создает ее изображения из камня, дерева, серебра, золота или цветного стекла, на его образном языке — это воля самой Богоматери.

В своей автобиографии «Воспитание Генри Адамса», написанной через несколько лет после «Мон-Сен-Мишеля и Шартра», он предлагает необычный (одновременно серьезный и ироничный) взгляд на движущие силы истории. На Всемирной выставке в Чикаго (1893), о которой я уже упоминал, он увидел динамо-машину — генератор постоянного тока, удивительную техническую новинку, источник невидимой, но могущественной энергии. Такая машина для него — воплощение современности и ее духа. Но кто или что играл ту же роль в прошлом? Конечно Дева Мария!

Как символ ли или как энергия, но Святая Дева оказала величайшее из всех известных воздействий на западный мир, побуждая человека к деятельности больше, чем любая другая сила, естественная или сверхъестественная. Задача историка, следовательно, заключалась в том, чтобы проследить развитие этой энергии; найти, откуда она появлялась и куда уходила; обнаружить ее сложный источник и каналы распределения; определить ее значения, эквиваленты и превращения.

Ян Циолковский описывает увлечение Адамса фигурой Девы почти что как одержимость. Это был не религиозный культ матери Христа, как у его персонажей — средневековых христиан, а почитание Женщины, чувственного, материнского и порождающего начала истории. В этой горячности нетрудно увидеть сублимацию двух утрат: потери жены, покончившей с собой, и недоступности миссис Камерон — его ближайшей подруги, которая была готова на внебрачные отношения, но не с ним. Как он писал историку Генри Осборну Тейлору, «дорогой брат по XIII веку, я думаю, вы даже немного или иногда верите в человеческий разум и понимание, что я тоже стараюсь, но тщетно. Вы уважаете Церковь, а я поклоняюсь Деве».

Все новости и мероприятия издательства

Подписывайтесь на рассылки Ad Marginem!

В рассылке Ad Marginem рассказываем о новинках и акциях, дарим промокоды и делимся материалами:

Московская книжная неделя 2026: итоги

Неделя в цифрах

Какие были события

Презентации и телемосты

Дни открытых дверей и экскурсии

Забеги, шахматы, букдейтинг и другие форматы

Московская независимая книжная ярмарка и Открытая книжная конференция

Спасибо партнерам

Syllabus lectionum: рекомендации преподавателей, редакторов и переводчиков

Привычное под новым углом

Географии мысли

Как рождаются идеи

Ознакомиться подробнее с книгами из подборки вы можете по ссылке

«Таков будет бразильский язык XXI века?»

Читайте книги Ad MArginem

Дайджест событий. Октябрь 2026

7 октября

9–11 октября

10–11 октября

11 октября

15 октября

17 октября

21 октября

24–25 октября

24 октября

24–25 октября

24 октября

28 октября

29 октября

Книги месяца

Музей заботы. Как Дэвид Гребер воображал мир после пандемии

Читайте книги Ad Marginem

«Внутри моего тела живет танец»: отрывок из книги Ли Цзюань «Мой Алтай»

Отрывок из рассказа «Сельский праздник той»

Читайте книги Ad Marginem

«Талисман»: один рассказ из сборника Ёко Тавады

«Талисман»

Читайте книги ad marginem

Человек как ничто: зачем сегодня читать Кожева

Введение в чтение Гегеля

Желание, признание, господин и раб

Три финала человеческой истории

***

читайте книги ad marginem

Почему архитектура не искусство? Отвечают архитекторы

Читайте книги Ad marginem

Язык как место встречи: переводчики Ёко Тавады о работе над книгой

читайте книги ad marginem

Гарри Кесслер ищет «Кабаре Вольтер»

читайте книги ad marginem

Контрфорс и динамо-машина. Фрагмент из предисловия Михаила Майзульса к книге «Мон-Сен-Мишель и Шартр»

читайте книги ad marginem

18+

Забеги, шахматы, букдейтинг
и другие форматы

Московская независимая книжная ярмарка
и Открытая книжная конференция