ГОМЕРОВСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
Для написания этой книги я уединился на Кикладах. Месяц жил на острове Тинос, напротив Миконоса, в бывшей венецианской голубятне, с которой было видно Эгейское море. На соседнюю скалу часто наведывалась сова. Ее крики раздирали ночь. На спускающихся к бухточке склонах паслись козы. Я читал «Илиаду» и «Одиссею» при свете лампочки, питавшейся от генератора. Непрестанный ветер добавлял мне хлопот. Внизу от сильных порывов ветра бесновалось море. Шторм разрывал атласные воды, словно ударами кулака. Из книг вырывались листки и разлетались по округе. Цветки асфодели никли, по стенам стремительно носились сколопендры. Откуда такое буйство природы?
Чтобы понять вдохновение слепого художника, вскормленного светом, ветрами и пеной морской, нужно пожить на скале. Сам дух этих мест питает людей. Я верю в капиллярное проникновение географии в наши души. «Мы — порождение наших пейзажей», — писал Лоренс Даррелл.
Благодаря пребыванию на этой скале я стал проникать в физическую субстанцию гомеровского эпоса. Генри Миллер полагал, что всякое путешествие в Грецию наполнено «духовными видениями». Нужно проникнуться той физической материей, из которой Гомер изваял свои поэмы.
Свет неба, ветер, шелестящий в деревьях, лежащие в дымке острова, блуждающие по морю тени, шторма — все это отголоски античной геральдики. У каждого места есть свой гербовый щит. В Греции в него бьется ветер, его заливает свет, на нем проступают отроги гор. Одиссей получал эти же сигналы на борту своего корабля. Воины Приама и Агамемнона получали их на Троянской равнине. Жить в географии значит сокращать расстояние между телом читателя и абстракцией текста.
Абстрагироваться от реальности?
«Илиаду» и «Одиссею» можно рассматривать как поэмы без топографии. Нет нужды укоренять их в каком-то конкретном месте, потому что они адресованы универсальному не-месту.
Вневременность этих поэм обращена к человеческой душе. В конце концов, мифы никогда не опирались на реальность. Разве Евангелие не нашло благодатную почву среди инуитов, так же как среди евреев? Нужно ли точно определять местоположение леса, в котором разворачивается шекспировский «Сон в летнюю ночь», чтобы влюбиться в Пака? Идеи не подразумевают географических карт, и Гомер прекрасно обходится без путеводителя Мишлен. Тем не менее исследователи упорно восстанавливали маршрут плавания Одиссея. А после того как Генрих Шлиман раскопал руины Трои, археологи посвятили себя поискам града Приама. Гомеровская география стала целой наукой. Некоторые ученые пошли еще дальше. Они хотели доказать, что ахейцы пришли с берегов Балтийского моря и говорили на индоевропейских языках. Ален Бомбар утверждал, что Одиссей пересек пролив Гибралтар и добрался до Канарских островов и Исландии. В 1920-х годах эллинист Виктор Берар описал маршрут Одиссея и идентифицировал все места, расположив, например, царство Цирцеи в Италии, пещеру Калипсо на юге Гибралтара, Эоловы острова и остров светоносного бога — рядом с Сицилией, а территорию лотофагов — в Тунисе. В 1980-х годах путешественник Тим Северен построил корабль гомеровского периода и плавал по геопоэтическому архипелагу Одиссея, используя морские приспособления той эпохи. Думается, все эти шерлоки холмсы гомеровских штудий просто теряли время, играя в поиски сокровищ, вместо того, чтобы довольствоваться красотой самих поэм.
Тем не менее поэт — это не эктоплазма, состоящая из абстракций. Поэты, как и все люди, живут в реальном мире. Они дышат определенным воздухом, питаются плодами своей земли, любуются неповторимыми пейзажами. Природа подпитывает их взгляд, взгляд подпитывает вдохновение, а вдохновение порождает произведение. У «Илиады» и «Одиссеи» была бы другая тональность, если бы Гомер был молдовалахом.
На острове Тинос, напуганный порывами ветра и оглушенный светом, я понял, что гомеровская поэзия родилась из встречи гения места и с человеческим гением. Эти поэмы вдыхали именно этот воздух и это море. И если Гомер обладал таким запасом образов и аналогий, то потому, что эта география была ему очень близка, потому, что он любил эти места, тут и там черпая образы, которые были бы другими, если бы они были собраны в других краях:
Словно как маслина древо, которое муж возлелеял
В уединении, где искипает ручей многоводный,
Пышно кругом разрастается; зыблют ее, прохлаждая,
Все тиховейные ветры, покрытую цветом сребристым;
Но внезапная буря, нашедшая с вихрем могучим,
С корнем из ямины рвет и по черной земле простирает, —
Сына такого Панфоева, гордого сердцем Эвфорба,
Царь Менелай низложил и его обнажал от оружий.
Словно как лев, на горах возросший, могучестью гордый,
Если из стада пасомого лучшую краву похитит,
Выю он вмиг ей крушит, захвативши в крепкие зубы;
После и кровь и горячую внутренность всю поглощает,
Жадно терзая; кругом на ужасного псы и селяне,
Стоя вдали, подымают крик беспрерывный, но выйти
Против него не дерзают: бледный их страх обымает, —
Так из троянских мужей никого не отважило сердце
Против царя Менелая, высокого славою, выйти.
(«Илиада», XVII, 53–69)
Жизнь в свете
«Одиссея» и «Илиада» лучатся фотонами. У греков всегда был культ света. На свою беду Ахиллес становится собственной тенью. Покинуть свет Солнца — зловещее предзнаменование. С этой звездой шутки плохи. Свет наполняет нашу жизнь и радует мир. Он омывает эти поэмы прозрачным золотом.
Каждый высаживающийся на греческих берегах ищет этого золотого дождя. «Лейтмотив Греции — это свет», — писал Морис Баррес.
Со времен Гомера писатели, путешествовавшие по Эгейскому морю, всегда заводили там одну и ту же песню, отдавая дань солнцу. Мишель Деон восхищается тем, что обретает на острове Спеце «мир света». Генри Миллеру в пламени жаркого полдня грезятся «пустынные просторы вечного мира». А Гуго фон Гофмансталь, как человек немецкой культуры, идеализирует этот свет, в котором видит «бесконечные свадьбы духа и мира». В интервью Александру Грандацци Жаклин де Ромийи говорит, что красота греческого языка коренится в «свете греческих пейзажей». А сами греки, которые, впрочем, могли бы иметь совершенно иной взгляд на свою страну, говорят так: «Эта страна тверда как тишина. Она стискивает зубы. Здесь нет воды. Здесь только свет». Так пишет Яннис Рицос в своем сборнике «Ромиосини». Это поклонение эллинистической ясности уже обозначено в «Одиссее»: оно будет стоить жизни всему экипажу, который набросился на быков Гелиоса. При этом слово «гелиос» («солнце») никоим образом не изменилось за тридцать веков своего существования. Эта звезда светит вот уже миллиарды лет, и солнце, этот «высоко-ходящий» бог, как говорит о нем Гомер, не простит тот факт, что люди «дерзко [его] умертвили быков, на которых // Так любовался всегда [он]» (то есть, иными словами, алчно злоупотребили ресурсами Земли, эксплуатируя ее богатство и не принимая во внимание его ограниченность).
Рицос посылает подальше все, что сопротивляется свету, и делает это словами, которые наверняка понравились бы Гомеру: «Если свет мешает тебе, то это — твоя вина».
Свет обладает плотью, бархатистостью, запахом. Когда тепло, слышно, как он жужжит. Он кружится в деревьях и обнажает каждую скалу, выделяет рельеф, зажигает на море искры. Наверное, наукам следовало бы изучить те атмосферные, гидрографические и геологические феномены, которые дают греческому свету все эти свойства, эту мучительную прозрачность. Почему здесь как нигде море кажется грезой сверкающей тени? Почему кажется, что острова зарождаются вместе с рассветом? Неужели люди, воспевая несравненную мощь этого света, тем самым увеличили его яркость? Или стоит признать, что боги действительно существуют, и что все, что о них рассказывают, от Гесиода до Кавафиса, — это не сказки? Оружие в «Илиаде» всегда блестит. На щите Ахиллеса блестит «неистомное солнце». Доспехи отражают свет. И когда умирает или получает ранение какой-нибудь воин, «глаза его тьма окружает черная». Из этих световых ливней греки извлекли много уроков. Купаясь в этом золотом свете, они поняли, что пребывание человека на земле похоже на короткий промежуток между утром и вечером, во время которого все открывается нам; промежуток, который мы называем «день», и сложение этих дней образует человеческую жизнь.
«Живущее в этом свете, в сущности, живет в нем без всякой надежды и ностальгии», — пишет в своей небольшой книжке Гуго фон Гофмансталь. Путешествуя по островам, Одиссей открывает для себя их невинность. Он их первый исследователь. Будучи отважным мореходом, он первым заглядывает за эту тайную завесу. Свет выявляет то, чего еще не заметил глаз. Одиссею не от чего отталкиваться, чтобы понять то, что ему открывается: циклоп, колдунья, превращающая своих любовников в свиней, свирепый великан, ревущее чудовище. Для него все ново в свете этих фотонов.
Перетерпеть шторма
Оборотная сторона света — туман. На этих островах он поднимается внезапно. Словно накинутая каким-то богом пелена. Не эта ли мимолетность тумана подтолкнула Гомера к многократному использованию образа нагоняемой на героев каким-нибудь богом тучи, которая позволяла выводить их из битвы? В двадцатой песни «Илиады» Аполлон защищает Гектора, окутывая его туманом, «нетрудной для бога вещью»:
Трижды могучий Пелид на него нападал, ударяя
Пикой огромной, и трижды вонзал ее в мрак лишь
глубокий.
(«Илиада», XX, 445–446)
Гомеровское море всегда волнуется. Ветер несет с собой «погибель кораблей»:
Кто избежит потопления верного, если во мраке
Вдруг с неожиданной бурей на черное море примчится
Нот иль Зефир истребительно-быстрый? От них наиболе
В бездне морской, вопреки и богам, корабли погибают.
(«Одиссея», XII, 287–290)
Гневу моря никогда ничего не предшествует. Буря возникает без всяких предупреждений. Морские чудища импульсивны. В античном мировоззрении буря — проявление гнева оскорбленного бога. Одиссей вспоминает:
Остров сирен потеряли мы из виду. Вдруг я увидел
Дым и волненья великого шум повсеместный услышал.
Выпали весла из рук у гребцов устрашенных.
(«Одиссея», XII, 201–203)
Мы любуемся воздухом, стоя на выступе одного из Кикладских островов. Он разливается перед нами в своих порывах и обманчивых успокоениях, предшествующих судорогам. Мы следим за его взбалмошными шквалами, раздающими оплеухи водам. Мы понимаем, что для моряков Одиссея море было источником всевозможных угроз. Любое плавание между этими близко стоящими друг к другу островами, каким бы непродолжительным оно ни было, окунало их в неизвестность.
Каждый выход в море таил в себе перспективу «бедствия», как говорит Одиссей, опасного приключения, прыжка в пустоту. Полные страха, они продвигались от острова к острову. Это плавание походило на прыжки блох, от одного прибежища к другому. «Одиссея» — это рассказ о вечном кораблекрушении. И цепляющийся за обломки Одиссей не раз будет стонать:
Бросился вниз я, раскинувши руки и ноги, и прямо
Тяжестью всею упал на обломки, несомые морем.
Их оседлавши, я начал руками, как веслами, править.
(«Одиссея», XII, 442–444)
Одержимый своим возвращением на Итаку, Одиссей все время оказывается на воде, его несет к тому берегу, а потом боги спасают его, он восстанавливает свои силы, сбивается с пути и постоянно возвращается к своей навязчивой идее — вернуться домой. И Гомер чеканит это: невозможно питать надежду на возвращение, не имея этой навязчивой идеи. Только упорством можно победить бури. Только постоянство может привести нас к цели. Это выбито на щите самого Гомера: целеустремленность и верность являются самыми высокими добродетелями. В конце концов именно они одержат победу над непредвиденными обстоятельствами. Не отступать — в этом заключается достоинство жизни. Боги будут всячески пытаться подавить его первоначальный порыв. Эол заставит разбушеваться ветра, ужасные чудовища Харибда и Сцилла сожрут его моряков. Нет, море совсем недружелюбно по отношению к человеку! Гомер называет его «хмельным», «пустынным», «бесплодным». Он противопоставляет его нечеловеческое пространство земле, на которой возделывают рожь. Цвет его поверхности «темно-синий»! Если вы видели, как на просторах Эгейского моря возникают огромные муаровые пятна, которые окрашивают воду в аспидный цвет, вы поймете этот эпитет.
И тогда вам хочется остаться узником венецианской голубятни на Тиносе. Будет небесполезно вдохнуть в себя всю глубину этого воздуха, чтобы лучше понять Гомера.
Море недружелюбно, и смерть на море — кошмар для любого человека. Морская пена безжалостна к памяти. Кто вспомнит об утонувших? Никто. Кто вспомнит о вернувшемся на берег герое? Целое человечество!
И тогда у всякого моряка, видевшего ураган, возникает мысль: а что, если эти Одиссеевы чудовища были просто воплощением бури? Когда в снастях слышен вой ветра, не представляется ли нам некий пробудившийся зверь? Этот рев превращает человека в ничтожную блоху. Море бушует, и его гнев обретает лицо. Поэту остается только изобразить его.
Любовь к островам
Есть свет, есть туман, а потом возникают острова.
Каждый из них — отдельный мир. Разбросанные тут и там, они плывут, скользят, рассеиваются. Словно галактики. Иногда, бликуя на солнце, они дробятся на мелкие части. Что их связывает? Навигация. След корабля — невидимая нить, соединяющая эти затерянные в море жемчужины. Мореплаватель собирает их. А если воздух недвижим, они похожи на каких-то чудищ. Или на вершины горной цепи, чьи долины затоплены морем. На этих островах мало растительности. Греки отдали их козам, которые стригут их лужайки бесплатно. Каждый остров хранит суверенитет своего надменного и великолепного мира. Они очерчивают свои границы ватерлинией. Со всеми своими животными, богами, законами и тайнами. Иногда, по утрам, они исчезают в тумане, а потом снова возникают в прозрачном воздухе дня. Они как маяки. Достаточно некоторое время пожить на каком-нибудь подверженном ветрам и этой игре света маленьком острове, чтобы почувствовать муки одиночества. Каждый остров укрывается в своей скорлупе. Соседние острова становятся такими же чужаками, как папуас для европейца XIX века. Их вырисовывающиеся вдали силуэты не похожи друг на друга, но все кажутся недоступными и разделены опасными фарватерами. И каждый таит в себе горестный секрет.
Черпало ли воображение античного художника свое вдохновение в этом сосуществовании отдельных миров?
Острова не общаются друг с другом. Вот чему нас учит Гомер: разнообразие заставляет сохранять своеобразие. Сохраняйте дистанцию, если вам дорого разнообразие!
Ахейцам эти острова представлялись суровым и опасным местом, чем-то вроде каменных замков, подвешенных между морем и небесами. Здесь человек должен быть готов к испытаниям. Наградой за это будет новое знание.
Однажды перед нами возникает остров циклопов, на котором живут низшие существа, не умеющие обрабатывать землю и занимающиеся лишь сбором фруктов, то есть существа далекие от цивилизации.
Потом появляются острова волшебниц, единственная цель которых — заставить человека забыть о своих стремлениях.
А вот вырастает остров Лотофагов, царство, где слабый человек предается наслаждению беспамятством.
И наконец — Итака. Этот остров — не ловушка, как все остальные. Это — дом. Итака сверкает, как солнце, потому что она — центральная ось Одиссеева мира. Одиссей открывает собой династию подлинных искателей приключений: они ничего не боятся, потому что у них есть порт приписки. Это царство делает вас сильнее. Безумен же тот, кто уступит его за коня!
Подлинная география Гомера уходит корнями во всю эту архитектуру: родина, очаг, царство. Остров, на котором мы родились, дворец, в котором мы царствуем, альков, в котором мы любим, земля, на которой строим. Как гордиться своим отражением, если у него нет корней?
В согласии с миром
География Гомера — это портрет Земли. Над великолепными и опасными островами встает день. Мир окрашивается всеми цветами радуги. Формы жизни множатся как в калейдоскопе. И стихи неустанно твердят нам об этом. Флора и фауна принадлежат этому миру, как золото — рудной жиле. И каждый элемент этой природной ювелирной мастерской воплощает божественное одним своим присутствием. Их красота — это их догма. Нам следовало бы научиться довольствоваться этим миром, а не мечтать о каком-то недоступном рае или вечной жизни. В эпоху Гомера монотеистические откровения еще не успели навязать человеку надежды пустых обещаний. Для грека возможное единение между человеком и реальным миром было огромной победой и величайшей задачей. Почему нужно надеяться на потусторонний мир, вместо того чтобы пройти своим человеческим путем в целостности реального мира, открывающегося нам под палящим солнцем?
«Удиви меня существующим», — писал Климент Александрийский во II веке нашей эры. А Гомеру, как чуткому язычнику, не нужно было приглашения приветствовать разнообразие природы.
Его описание щита Ахиллеса — самое прекрасное признание в любви к реальности. В XVIII песни «Илиады» Фетида наносит визит Гефесту и просит бога-кузнеца выковать для ее сына Ахиллеса оружие. Божественный ремесленник берется выковать щит и украсить его изображением всех граней человеческого мира.
Описательная литература находит здесь свое самое гениальное выражение: на этом металлическом диске, предназначенном для того, чтобы выдерживать удары, поэт нарисует нам целый мир. На этом щите, как и в реальном мире, все будет сосуществовать друг с другом: жара и холод, жизнь и смерть, война и мир, город и сельская местность. Все нужно принимать одинаково, и все нужно одинаково любить. Любая единичность может встретиться со своей противоположностью и при этом не исчезнуть, если останется самим собой. Сбалансированный таким образом мир существует в иерархическом и уже данном нам порядке, столь же гармоничном, как небесная механика:
Далее — сделал роскошную паству Гефест знаменитый:
В тихой долине прелестной несчетных овец среброрунных
Стойла, под кровлей хлева, и смиренные пастырей кущи.
Там же Гефест знаменитый извил хоровод разновидный,
Оному равный, как древле в широкоустроенном Кноссе
Выделал хитрый Дедал Ариадне прекрасноволосой.
Юноши тут и цветущие девы, желанные многим,
Пляшут, в хор круговидный любезно сплетяся руками.
Девы в одежды льняные и легкие, отроки в ризы
Светло одеты, и их чистотой, как елеем, сияют;
Тех — венки из цветов прелестные всех украшают;
Сих — золотые ножи, на ремнях чрез плечо серебристых.
Пляшут они, и ногами искусными то закружатся,
Столь же легко, как в стану колесо под рукою испытной,
Если скудельник его испытует, легко ли кружится;
То разовьются и пляшут рядами, одни за другими
.. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. .. ..
Там и ужасную силу представил реки Океана,
Коим под верхним он ободом щит окружил велелепный.
(«Илиада», XVIII, 587–608)
Вот такая гомеровская география.
Это — песня реальности, за пределы которой нам не выйти, она свидетельствует о силе этого мира, она — суверенна. Это —трогательная сцена, которая вмещает круг нашей жизни. Мы радуемся свету, гибнем в морях, живем плодами земли — и Гомер это знает: мы все ученики земли. Никогда не надо об этом забывать. Нужно быть признательным жизни за то, что она защищает нас этим очарованием реальности.
Гефест завершает свое творение изображением хоровода молодых людей. Языческое принятие жизни в поэме ведет нас к простой радости. О боги лесов, морей и пустынь, оградите нас от печальной веры во всякие фантазии! Не будут нас ждать там, после смерти, никакие девственницы!
Зачем жить на земле, на ветру и на свету, в этой предлагаемой нам географии, если не танцевать здесь исступленно, купаясь в свете этого безнадежного, то есть ничего нам не обещающего мира!
