Язык как место встречи: переводчики Ёко Тавады о работе над книгой
Ёко Тавада пишет о мире, в котором привычные границы постоянно смещаются: язык перестает быть просто способом описания реальности, тело может стать чужим, а путешествие — превратиться в переход между разными способами восприятия.
Именно этим пространствам между языками, культурами и идентичностями посвящен сборник рассказов Ёко Тавады «Где начинается Европа» — новая книга издательства Ad Marginem. Писательница, создающая прозу на японском и немецком языках, превращает опыт двуязычия в литературный метод и исследует, как меняется мир, когда мы смотрим на него из другой точки зрения.
Публикуем материал, в котором переводчики книги Анна Слащёва, Маргарита Ключак и Юлия Колпенко рассказывают о работе над текстами Тавады: о языковых играх, сложных переводческих решениях и о том, как передать на русском языке прозу, где любое слово может стать началом нового превращения.
Я перевела повесть Тавады Ёко, которая носит странное название «Чешуйчатка», «уроко-моти» по-японски. На других языках название этой повести звучит как Das Bad, «The Bath», то есть «Ванная»/«Баня». Для меня оба образа связаны: чешуйки, воспринимаемые как кожная болезнь (возможно, грибного плана, если помнить о Pholiota) — и ванна, наполненный водой объект, как средство их излечения, и как своеобразная домовина, возникающая в конце повествования.
Ёко Тавада пишет о мире, в котором привычные границы постоянно смещаются: язык перестает быть просто способом описания реальности, тело может стать чужим, а путешествие — превратиться в переход между разными способами восприятия.
Именно этим пространствам между языками, культурами и идентичностями посвящен сборник рассказов Ёко Тавады «Где начинается Европа» — новая книга издательства Ad Marginem. Писательница, создающая прозу на японском и немецком языках, превращает опыт двуязычия в литературный метод и исследует, как меняется мир, когда мы смотрим на него из другой точки зрения.
Публикуем материал, в котором переводчики книги Анна Слащёва, Маргарита Ключак и Юлия Колпенко рассказывают о работе над текстами Тавады: о языковых играх, сложных переводческих решениях и о том, как передать на русском языке прозу, где любое слово может стать началом нового превращения.
Жалею, что во время перевода не хватило времени прочесть «Малину» Ингеборг Бахман: возможно, «Чешуйчатка» стала бы понятней.
Вообще говорить о «трудностях перевода» трудно: перевод довольно монотонное занятие, уж не знаю, почему, и на каждую трудность находится радость от удачного поворота фразы. У Тавады сложность скорее в поворотах сюжета и общей, слегка блеклой, атмосфере японского текста, очень похожей на других авторов японской «промежуточной литературы» 1980-х, вроде Банана Ёсимото и Каваками Хироми.
Немецкий материал книги мы с коллегой частично обсуждали в Мастерской непереводимых текстов в Переделкино. При этом я предпочитаю не мыслить в категориях непереводимости и переводческих трудностей. Есть только переводческие решения, которые приносят разную степень удовлетворения.
Немецкий язык для Тавады не родной, поэтому у нее, как и у нас, есть уникальная оптика иностранки, позволяющая разглядывать язык будто под микроскопом. Она сухо и безэмоционально складывает морфемы в слова как математический пример. Например, в рассказе «Талисман» лирическая героиня обращает внимание на серьги в форме треугольников у соседки. При этом немецкое слово Ohrring вызывает у нее диссонанс, так как Ohr+ring — дословно «ушное кольцо», а не треугольник.
«Я поинтересовалась, что означает эта металлическая штука в ухе. Она взглянула с удивлением и уточнила, спрашиваю ли я про ее Ohrring. Слог Ring меня немного насторожил. Гильда равнодушно пояснила, что серьги носят для красоты, не придавая этому никакого значения».
Отрывок из рассказа «Талисман»
Самым крупным рассказом в моем переводе был «Гость». Задачей со звездочкой здесь оказалось имя одного из главных героев — Z. Мы не знаем его подлинного имени: он представляется им, глядя на циферблат (на часах 10 вечера — zehn Uhr). В переводе было не столь важно конкретное время суток, сколько принципиально сохранить аналогию с часами, поэтому буква З изящно превратилась в цифру 3. Кроме того, сохраняется связь с именем другого героя — Симона, то есть S. Буквы S и Z являются практически зеркальным отражением друг друга: несмотря на то, что визуальная составляющая была утеряна, взаимосвязь я передала парными согласными С и З — это позволяет читателю пофантазировать о происхождении героев. Вдруг это один человек. Кто знает?
Мой любимый фрагмент — в начале рассказа. В нем игра слов многоуровневая — смысловая и фонетическая. Оба пласта удалось сохранить в русском. Героиня обращается с болью в ухе к лору и, описывая дискомфорт, предполагает, что оговорилась:
«Worüber war er erschrocken? Vielleicht hatte ich das „L“ in dem Wort „Floh“ nicht richtig ausgesprochen, so dass Herr Mettinger ein „R“ gehört hatte. Meine Zunge tastete heimlich am harten Gaumen, um nachzuprüfen, ob ich wirklich ein „L“ gesagt hatte. Den Unterschied zwischen diesen zwei Lauten kann ich nur mit meiner Zunge wahrnehmen nicht aber mit meinen Ohren, denn mein Tastsinn ist im Umgang mit der fremden Sprache weiter entwickelt als mein Gehör. Der Zweifel, ob ich ein „L“ ausgesprochen hatte, verschwand wieder, als der Arzt mich fragte, wie ich auf die Idee käme, dass ein Floh in einem Ohr leben könne. Ich antwortete ihm, ich wüsste aus einer Erzählung, dass es so etwas gibt. Da stand er abrupt auf, ging zum Fenster und rückte eine Blumenvase etwas nach links, damit die Sonne direkt auf seinen Schreibtisch schien. Entschuldigen Sie, mir war es etwas zu dunkel, obwohl wir heute ein herrliches Wetter haben, sagte er freundlich und nahm seinen dicken Füller in die Hand. Der Ausdruck „ein herrliches Wetter“ war mir aus irgendeinem Grund unangenehm.»
«Что же его так напугало? Может, я нечетко проговорила звук „л“ в слове „блошка“, и доктору послышался „р“. Язык украдкой скользнул по твердому нёбу, желая удостовериться, что прозвучал действительно „л“. Разницу между этими двумя звуками я улавливаю не ушами, а исключительно языком, потому что при взаимодействии с чужой речью осязание у меня развито сильнее, чем слух. Сомнение в правильности отпало, когда доктор переспросил, как мне пришло в голову, что в ухе поселилась блошка. Я ответила, что читала рассказ о чем-то подобном. Тогда он резко встал, подошел к окну, сдвинул вазу чуть влево, чтобы солнце падало прямо на стол.
— Извините, мне показалось, здесь темновато, хотя погода просто прелестная, — приветливо проговорил он и взял толстую ручку.
По какой-то причине выражение „прелестная погода“ вызывало неприязнь. Ручка забегала по бумаге; она была толще моего большого пальца, а серединка ее напоминала золотое кольцо».
В переводы было важно сохранить метафору с блохой, так как перед походом к доктору героиня гуляет по блошиному рынку, а затем видит сон про блоху. Здесь удалось сохранить не только образ, но и фонетическую особенность. Пара Floh-froh становится блошкой-брошкой, а чудовищное для японца, который испытывает сложности со звуками «л» и «р», словосочетание herrliches Wetter становится «прелестной погодой».
«Где начинается Европа» — весьма необычный тревелог, ведь в странствиях автогероине Ёко Тавады интересны не столько зыбкие границы на картах, сколько грани идентичности человека, которая конструируется в языке, культуре, снах и воспоминаниях.
В своем творчестве писательница прощупывает ограничения, которые накладывают на человека различные лингвокультуры и исследует промежуточные пространства, возникающие при их взаимодействии, в том числе посредством перевода. Переводить текст, осмысляющий перевод — очень ответственная задача, и поэтому я рада, что на этом пути была не одна, а в переводческом коллективе. Нам многое приходилось заменять и переставлять, и я очень надеюсь, что искажения пошли тексту на пользу.
В процессе перевода одно слово может заменить, вытеснить, исказить, переставить, сдвинуть, утвердить, разрушить или изгнать другое. Но, возможно, я мыслю излишне территориально. Должно быть, существуют совсем иные пространства, в которых можно существовать, не занимая чье-то место.
(Транссибирские розы)
Ёко Тавада вдохновляет переводчиков создавать собственную игру слов, если в их языках перевода образы оригинала не работают. Я согласна с этим подходом и в других переводимых книгах тоже создаю новую игру слов, не сообщая русскоязычному читателю, что было в оригинале. Но для текстов Ёко Тавады захотелось сделать исключение, поэтому многие рассказы сопровождаются примечаниями переводчика, благодаря которым русскоязычный читатель узнает нечто новое сквозь оптику иностранки (или даже инопланетянки) Тавады.
Камчатскую розу, поселившуюся в Северной Фрисландии, также называют зюльтской розой. С таким наименованием я сразу смогла подружиться. Мое разрешение на пребывание в Германии носит официальное название Niederlassungserlaubnis — разрешение на поселение. У слова niederlassen, поселяться, вес смещается вниз. Как приятно опустить на землю тяжелую голову и плечи, словно дорожный багаж. Я здесь поселилась! Но в отличие от зюльтских роз я не хочу пускать корни, иначе больше не смогу летать, не вырывая их из земли.
Не знаю, что более жутко: укоренение роз или натурализация людей. Розы не станут коренными жителями, им не вырвут коренной зуб. При натурализации переселенца объявляют частью нации, и тем самым нация становится натурой.
(Транссибирские розы)
В тексте не случайно обыгрывается образ дорожного багажа: у глагола niederlassen (селиться, обосноваться) есть еще одно значение — опустить на землю ношу. Коренных зубов в оригинале не было, в этом абзаце автор использует слова Einbürgerung («вступление в гражданство») и Naturalisierung («натурализация») и далее играет со словом Bürger — гражданин: Bürgerrecht bekommen («получать гражданские права»), auf einem Bürgersteig spazieren (гулять по тротуару, дословно по «гражданской тропе»).
Пожалуй, важные мотивы творчества Тавады можно обозначить однокоренными словами: «натурализация», о которой мы можем порызмышлять в «Транссибирских розах» и «натура» из рассказа «Танец языка». В нем происходит натуральный метонимический перенос, рассказчица буквально превращается в язык, страдающий от загадочной языковой болезни.
В ледяном воздухе мрачной комнаты его кожа становится всё более прозрачной, словно покрытой коркой льда. Я рада, что на мне шуба. «У тебя есть татуировка?» — спрашиваю я осторожно. «Нет, это самопроизвольное», — бормочет он. Но что насчет «з»? Это какой-то произвол.
(Танец языка)
Диалог языка и ее зазнобы Злотана стал, пожалуй, самым сложным в переводе моей части сборника, поскольку каждое решение тянуло за собой необходимость перемен в других фрагментах текста.
Нужно было передать неспособность героини произнести звук «н» на стыке согласных «нш» в словах Wunsch («желание») и Mensch («человек»). Перебрав множество слов, где «н» находится на стыке согласных (напр., «пунш» или «реванш»), я решила, что героиня не может выговорить сочетание «з» с любой другой согласной, и с помощью слова «зазноба» постаралась сохранить семантику желания. Кстати, стык согласных «зн» японцы тоже выговорить не могут.
В связи с этим в переводе приведенного фрагмента обыгрывались слова, где есть сочетание звука «з» с другой согласной («самопроизвольно», «произвол»), которые героиня, как мы знаем, выговорить не может. В дословном переводе диалог о татуировке звучал так: «„У тебя есть татуировка?“ — спрашиваю я осторожно. „Нет, это у меня натуральное“, — бормочет он. Но что насчет „н“? Не может же это быть просто натура».
