«Забота. О молодежи и связи поколений» Бернара Стиглера, или О странных конечностях постмодернизма
Бернар Стиглер написал «Заботу» в 2008 году. Тогда смартфоны только появлялись, а «экономика внимания» звучала как термин из учебника по маркетингу. Он описывал, как техника из инструмента взросления превращается в яд, а реклама и медиа разрушают способность молодых сосредоточиться. Стиглер предупреждал о гибели «совершеннолетия разума» и призывал к политике, ответственной перед будущим. Почти двадцать лет спустя его диагноз стал фоном повседневности.
Ученик школы Егор Богатырев прочитал книгу, которую мы выпустили вместе с HylePress, и подготовил статью о том, что делать с ней сегодня. Он пишет о том, как Стиглер спорит с Фуко, Агамбеном и Слотердайком, почему Кант оказывается его главным союзником и что значит устареть, когда все тобою предсказанное сбылось.
Книга Бернара Стиглера, написанная почти двадцать лет назад, имеет редкое качество: стать актуальной благодаря своему устареванию. Пристально и с тревогой автор вглядывается в процесс деградации когнитивных способностей человека и всей гармоничной системы общества под напором бесчеловечных технологий. Техника без необходимой заботы из поддерживающего и протезирующего инструмента для осмысленной человеческой деятельности в историческом масштабе постепенно превращается в яд, причиняя наибольший вред самым юным членам общества.
Заявляя в последней главе о необходимости проведения политики, ответственной перед будущим, Стиглер, возможно, в полной мере не представлял, насколько отмеченная им тенденция станет опасной в ХХI веке и что именно она будет доминировать в определении всей современности. Из болезни распада она превратится в общий способ существования. Описанная замена желания информационным влечением в наше время является простым фактом. Возможно, само беспокойство Стиглера в полной мере не тронет читателя, но осознание грубой данности человеческого разрушения неминуемо заявит о необходимости Заботы.
Стиглер, оперируя сложным теоретическим аппаратом на стыке феноменологии, французской теории и собственной теории техники (органологии), описывает процесс превращения техники в фармакон ― средство как лечения, так и заражения. От светлой ноополитики ― к разрушающей психовласти. Первая исторически ведет к обретению кантовского совершеннолетия разума через индивидуацию, позволяет сформировать глубокое сосредоточенное внимание, лежащее в основе всей рациональной модернистской деятельности, ― определенные техники вещи и себя вместе работают на взросление разума зрелого гражданина. Вторая разрушает его, превращая инструмент демократии Просвещения ― образование большинства в средство для заработка на бессубъектной потребительской массе с помощью новых техник рекламы и медиа. Внимание, в первую очередь молодое, колеблется между влечением податливого ума и устойчивостью мужественного познания («Имей мужество пользоваться своим умом!» ― имей волю пренебречь здесь-приятным) и, к несчастью Стиглера, принуждается психополитикой капитализма к наиболее примитивному выбору.
Центральная категория книги ― Забота, образованная на пересечении исследования техник себя Фуко, либидо Фрейда и индивидуации Симондона, становится и объектом, и конструктом книги. Образуя основу общества через трансиндивидуацию, она разрушается самой же коллективной безответственностью. Стиглер с его криминальным прошлым (в молодости он был осужден за вооруженное ограбление банка и провел в тюрьме пять лет, с 1978-го по 1983-й) в полной мере понимает необходимость во внимании к подрастающему поколению для его будущего. Речь идет о совершеннолетии гражданина как возможности быть ответственным не только в моральном смысле, но и в непосредственно юридическом. Беспокойство философа о будущем без заботы становится предельно конкретным.
Забота позволяет сделать новых участников общества полноценными, помогая органологически через семью, технику и образование перенять от предыдущих поколений ответственность критического мышления. Однако, если она исчезает вследствие раз-влечения детей, то они оказываются отрезаны от межпоколенческих цепочек передачи знания, хаотично формируясь как личности, то есть индивидуализируясь, под воздействием инфантилизма и нигилизма.
В конце концов распад цепочек внимания приводит к фактическим биологическим изменениям в мозгу подрастающего поколения ― интеллектуальной деволюции. Гипервнимание становится ближе к животной бдительности, чем к сосредоточенному познанию.
Цивилизация снова в кризисе по своей вине: органологический сбой ― сбой в технической среде, которая формирует внимание. Выход ― новая политика Духа (Ноополитика), как разумное использование технологий во благо вместо прибыли детерриторизованного капитала. К чести Стиглера, ноополитика не означает репрессию технологии, подобно главной тенденции в политике современных государств последних лет, когда забота как внимание через признание преобразуется в патернализм, характеризующий кризис текущей модели ― неспособность к управлению без насильственных действий. Причем неспособность заботиться, помимо технических ограничений, становится главной проблемой. Фармакологию можно проиллюстрировать на примере Австралии, запретившей социальные сети для детей до 16 лет: 73% опрошенных поддерживают запрет, но лишь 26% верят, что он сработает. Здесь осознание проблемы соседствует с фактическим бессилием. Люди хотят заботы, но не верят в запреты, зная, что запрет не есть забота, но что такое забота, неизвестно.
Впрочем, книга напрямую детально не затрагивает ноополитику, оставляя ее разработку группе Ars Industrialis1.
Но в чем еще, помимо тревожного предупреждения с благими намерениями всем нам, действенная актуальность книги?
Ее стоит прочесть как пример глубокого осмысления проблемы дискурса двух последних эпох ― модерна и постмодерна изнутри них самих. Иным словами, представитель поколения 68-го года описывает, как разрушенный нарратив Просвещения оказался человечнее новосозданного критического, застрявшего между гуманистической критикой и антигуманистическим преодолением: «С того самого дня я навсегда почувствовал отвращение к школе и покинул лицей три года спустя, в 1968 году, ненадолго оказавшись на баррикадах улицы Гей-Люссака, так в них и не поверив»2. Как поверить в негативную формулу критической теории «не что иное, как…», которую выводит Стиглер, когда она вместо освобождения еще лучше натренировала человека для гипериндустриального капитализма?
Никак. Блистательно изучив технику социального без метафизики, постмодернисты не стали ее фармакологически перезаполнять, и не-бесчеловеческая забота превратилась в аппарат власти, утратив свою положительную функцию. Нарушен весь процесс духовного взросления человечества, начатый в стенах академии Платона.
В результате для Стиглера Просвещение Канта становится идеалом положительной программы. Кант здесь главный мыслитель, дающий целиком понимание общества как ответственного, заботящегося и разумного. Новая философская традиция, которую Стиглер, вслед за Гуссерлем, называет расколдовыванием ― конструкцией «не что иное, как…». Такой негативный подход детерриторизирует всё: и школьную дисциплину, и старое почтительное чтение, и дедов с отцами ― кибернетика без серьезного социального нарратива замыкается в своей капиталистической автономии распадающихся социальных общностей, ― и вот мы уже не можем быть прилежными учениками кантианского лицея. Мы все чего-то лишились, потеряв императив, и кто теперь будет читать трактаты Канта, в том числе «Критику чистого разума»?
И тут что-то происходит: оказывается, Кант первым и написал критику. Иначе говоря: проблема кризиса рациональности вызвана несовершенством Просвещения, которое рухнуло под грузом прогрессизма, породив постмодерн. Можем ли мы снова быть разумными, такими же, как стремящиеся к совершеннолетию прилежные гимназисты Кенигсберга?
Кажется, Стиглер отвечает «да» и начинает пересборку современной философии, чтобы пересмотреть наше состояние духа. Привычно критикуя каждого, он приходит за Слотердайком, Фуко, Агамбеном и Хансом Йонасом.
Слотердайк не замечает за антропологической техникой индустрий захвата внимания. Фуко оказывается самым главным философом отношения себя через вещи и в то же время самым недальновидным. Описав школу как инструмент контроля дисциплинарного общества над телами, он забыл, что в ней учат чтению и письму. Его модель власти осталась негативно-односторонней, без позитивного потенциала дисциплины как самосотворения себя и социального. Фуко дал право не ходить в школу, но Стиглер искренне восклицает перед признанием нигилизма власти: «Я сам очень хорошо помню то возбуждение, которое мне, пусть и нечасто, доводилось ощущать во время подобных испытаний, и я до сих пор помню, как школьные обязанности иногда дарили мне подлинное чувство подъема»3. Фуко мастерски описал, как власть конструирует индивида, создавая интеллектуальный механизм ускользания от иерархий истинности. Но Стиглер опасается разрушающего человека отказа от техник себя для формирования устойчивого внимания под предлогом борьбы с репрессивной властью. Он возвращает критику познания к фармакологическому рассмотрению, совмещающему и вред, и пользу, заявляя, что знание не только власть, но и необходимая разумная техника себя, эпистема, сохраняющая заботу о совершеннолетии. Агамбен слишком пессимистичен, в очередной раз не замечая фармакологии диспозитивов, которые несут не только десубъективизацию, но и положительную трансиндивидуацию. Как заботливый философ, Стиглер хочет не просто мессианского жеста отчаяния, но и терапии. Йонас призывает к ответственности перед будущим только из-за страха, который не ведет к желаемому устойчивому вниманию, снова возвращая нас к инстинкту вместо позитивных техник себя.
Картина такова: после ревизии философии мы снова возвращаемся к совершеннолетней республике читающей публики. Именно в этом ― в осмыслении краха постмодернистского дискурса после краха кантианского просвещения изнутри их обоих ― и заключается историческая ценность книги. Настоящее зажато между изначальной левой эмансипацией и технокапиталистическим желанием. Противостояние тенденции реакционного возврата к социальному и экзогуманной технологической революции обостряет внутреннюю противоречивость Постмодернизма как незавершенного практически и теоретически проекта ― несовершенство его положительной программы разрешает сама история, задавая перспективы новой органологической техники: обновленного разума или машинного интеллекта.
Стиглер борется за оптимистичный семейный выход, пребывая внутри философской рамки одновременно двух эпох, и Канта, и Делёза с Фуко. Однако его перспектива, хотя и глубоко проработана пересечением мощнейших философских техник ― феноменологической Хайдеггера и французской, оказывается исторически замкнутой. Достойное внимание, фундаментальность которого, полагает Стиглер, приводя примеры из прошлого, оказывается не просто способом человеческого существования, но опосредованным конструктом.
Детство не может само по себе страдать от безответственности, ибо, как доказывает Арьес, этот феномен был исторически и создан, и описан в период с XVII по XIX век, ― не закономерно ли разрушение старых способов трансиндивидуации вместе со старым образом индивида? Ибо если детство сконструировано, то можем ли мы считать современное разрушение конкретного способа социализации антропологическим разрушением, а не новой трансмутацией? Не может ли само Просвещение, как культ науки и технологии, в контексте социума ― как тотальная забота (только техника порождает тотальность), ожидаемо исчерпаться, приводя к тотальной безответственности? Можно ли выйти за пределы дихотомии европейского рационализма, не обвиняя комически-диковатые тенденции из будущего в софистике?
Стиглер описал психовласть, маркетинг и захват внимания как разрушительные и был прав, но сегодня эти тенденции усугубились, превращаясь в автопоэтическое усиление алгоритмов, Big Data, ИИ, «интернета вещей». Происходящее подтверждает его диагноз, но одновременно отбирает возможность действовать: то, что было объективным злом и отклонением, всё стремительнее захватывает контроль, уже давно полностью захватив внимание. Бороться фармакологически уже не получается: это и есть новая фармакология. Консервативное предупреждение, сбываясь, говорит не только об актуальности, но и об обреченности автора, очаровывающе-злодейски провозглашая: «Vae victis».
Книга приобретает исключительную ценность как исторический артефакт философской мысли в эпоху, когда ее старый фундамент начинает сыпаться. «Забота», написанная в 2008 году, к 2026 году устарела, потому что сбылась. Самое главное ― точно описанная ситуация кризиса и критикуемая из самых благородных побуждений. В этом и состоит странная конечность: удерживать внимание там, где оно становится призраком, свидетельствовать гибель Просвещения и исчерпание постмодерна, и описывать ее изнутри пространства заботливой трансиндивидуации сразу нескольких эпох. Автор заявляет, что мы имеем дело с первоначально пустой, но испорченной техникой, которую можно вернуть к правильному употреблению. Но что, если проблема глубже: изменилась сама структура субъекта, внимания и трансиндивидуации, и человек не только потребитель фармакона, но сам по себе еще один фармакон?
Стиглер учит нас смотреть, чтобы иметь возможность лечить. «Забота. О молодежи и связи поколений» ― свидетельство, ценное тем, что описывает состояние, когда сама возможность выхода разрушается. Она учит заботе как вниманию ― мужеству не отворачиваться перед разрушением и глупостью, чтобы бороться с ним.
- Ars Industrialis (Association internationale pour une politique industrielle des technologies de l’esprit) —международная культурно-политическая ассоциация, созданная по инициативе Стиглера во Франции в 2005 году с целью защитить культуру, образование и знание от деструктивного коммерческого давления. ↩︎
- Стиглер, Бернар. Забота. О молодежи и связи поколений. Москва; Пермь: Ад Маргинем Пресс; HylePress, 2026. C. 174, примеч. 285. ↩︎
- Стиглер, Бернар. Забота. О молодежи и связи поколений. Москва; Пермь: Ад Маргинем Пресс; HylePress, 2026. C. 174, примеч. 285. ↩︎
