Вольфрам Айленбергер: Академическая философия воспитывает лишенность мужества
Вольфрам Айленбергер — один из самых известных современных популяризаторов философии, автор трехтомной интеллектуальной биографии важнейших мыслителей XX века — от Людвига Витгентейна и Вальтера Беньямина до Сьюзен Сонтаг и Симоны де Бовуар. В своих работах он неизменно возвращается к одному вопросу: что значит философствовать в эпоху исторических разрывов, когда прежние понятия перестают объяснять настоящее?
Почему современная философия всё реже говорит о мире и всё чаще — сама с собой? Может ли университет научить самостоятельному мышлению, или академическая система, наоборот, воспитывает интеллектуальный конформизм? И какие вопросы философии приходится заново ставить в эпоху искусственного интеллекта, климатического кризиса и политической нестабильности? Об этом Вольфрам Айленбергер размышляет в интервью изданию Frankfurter Rundschau, посвящённому будущему философии и мужеству мыслить самостоятельно. Специально для журнала Ad Marginem интервью перевел Александр Куштынов.
Господин Айленбергер, давайте начнем с самого простого: Чего вообще стремится достичь философия? Является ли ее задачей схватывание современности в мысли?
Да, так прозвучало бы традиционное определение. Общий знаменатель тех фигур, что кажутся мне образцовыми воплощениями бодрствующего философствования, — это стремление к духу современности (Geistesgegenwärtigkeit). Фуко говорил о способности сказать, в чем состоит собственная современность и чем она отличается от всех ей предшествующих. В этом смысле я действительно вижу схватывание современности сущностной функцией философии. Прежде всего в такую эпоху, как двадцатый и двадцать первый век.
А как дела обстоят сегодня?
Сегодня философия, как мне кажется, стоит перед тремя неудобными альтернативами. Первая возможность — продолжить понимать себя как некоего рода фундирующую науку, которая бы нормировала и ограничивала общее пространство знания. Я думаю, она на это больше неспособна и ей следовало бы отказаться от таких притязаний. Второй вариант — заделаться чистой служительницей наук, стать проясняющей вспомогательной наукой. Это бы было формой самоумаления. Наконец, третья возможность состояла бы в том, чтобы сделать из философии своего рода активистскую науку (Aktivismuswissenschaft), т.е. такую дисциплину, которая должна будет морально или политически мотивировать людей к тому, что в данный момент считается правильным. Но и это кажется мне ошибкой. Именно поэтому определение Фуко для меня столь убедительно. Оно собственно и есть выражение духа современности, сформулированное в момент исторического разрыва.
Вы написали о многих мужчинах и женщинах философах двадцатого века. Могли бы Вы сказать, что то, что занимает философа, то, что, говоря кантовскими словами, его аффицирует, и есть современность?
Да, я думаю, что одно из величайших качеств тех, о ком мы вспоминаем как о философах, состоит в их открытости быть затронутыми своей современностью. Я понимаю это в самом буквальном, почти физическом смысле: как касание, что в то же время воспринимается как задача мыслить по-новому и мыслить самостоятельно. Поэтому самые инновационные фазы философии, как я их исторически реконструирую, почти всегда связаны с опытом разрыва. Также и те книги, что я написал, организованы вокруг таких исторических разрывов.
Что это значит?
Порой случается, что в такой ситуации отдельные умы (Geister) чувствуют, что больше не выходит продолжать говорить так, как прежде, что ведущие нарративы больше не могут быть продолжены, что мы застряли в некой форме несовершеннолетия (Unmündigkeit), поскольку для современности нам не хватает нужного языка. И тогда происходит изобретение нового совершеннолетия (Mündigkeit). Между этим стремлением к духу современности и кантовским определением просвещения как выхода из состояния несовершеннолетия существует на мой взгляд тесная взаимосвязь. Ведь совершеннолетие и означает мыслить самостоятельно и находить язык для того, что определяет твое собственное существование (Existenz) в данный момент.
Вы говорите о мужестве в том же смысле, в котором о нем говорил Кант. Быть может сегодняшним мыслителям и мыслительницам не достает мужества не только быть занятыми современностью, но и соответствующе публично говорить?
Можно сказать, что карьерный путь академической философии — это воспитание лишенности мужества. Философия в своих формах оценивания и карьерных путях приравняла себя остальным наукам, и это не пошло ей на пользу. Частью такая лишенность мужества выражается в конформизме, в склонности к образованиям школ (Schulbildungen) и сужении до специальных вопросов.
В Ваших словах можно услышать сильное неудовольствие по отношению к академической философии. Но разве образование школ не всегда принадлежало философии?
Для меня скорее кажется очевидным, что образование школ всегда представляет собой урезанную форму философствования. Тот, кто, вступая в философский разговор, говорит: «я платоник», «я кантианец», сразу же оказывается под подозрением, что не до конца понял, о чем идет речь в философствовании. Если посмотреть на двадцатый век, например, на Адорно, то наблюдается обратное: эти люди прилагали все усилия, дабы избежать образования школ. Они знали, что ошколивание их мышления означало бы конец этого самого мышления.
Но все же существует ведь известное гегелевское возражение. Он говорит, что сова Минервы всегда вылетает в сумерки. Не является ли такая запоздалость судьбой философии?
В своих попытках отыскать в двадцатом веке такие фигуры, что действительно были философски современны, я все время натыкался на людей, пришедших не слишком поздно. То, что Симона Вейль пишет в 1932 году после своей поездки в Германию, приходит как раз вовремя, возможно, даже раньше, чем большинство хотело услышать. Представление о необходимо запаздывающей философии кажется мне не соответствующим истории.
Вы говорите о значимых исторических событиях, таких как Холокост. Не представляют ли собой в дальнейшем возникшие течения мысли что-то совершенно отличное от, например, философии Просвещения.
Нет. В основе своей динамика из раза в раз все та же: тот словарь, при помощи которого мы до сих пор проясняли собственную ситуацию, оказывается пустым и бессодержательным. Он больше не выдерживает. Так мог бы быть реконструирован кантовский проект. Наше положение в двадцать первом веке отмечено тем, что образование школ превалирует в академической сфере, а они закоснели и притупились. Они больше не способствуют вхождению в совершеннолетие, скорее этому препятствует.
Сегодня и правда совершается онаучивание философии. Не кажется ли тогда последовательным, что и философия в какой-то момент начнет понимать себя отдельной наукой?
Во всяком случае, это не ее судьба. Такое само-онаучивание в условиях массового университета не пошло на пользу ни одной подобной дисциплине. Фаза массового университета разваливается на наших глазах. Философии стоило бы воспользоваться этим шансом и вернуться к тому, чем она и должна заниматься: такой трансформацией существования, что способствовала бы вхождению в совершеннолетие (mündigkeitserhöhende Daseinstransformation). На старом языке: поиском мудрости.
Понятие науки все еще вызывает споры в философии. Не будет ли это следствием ее собственных притязаний, пойми она себя однажды как отдельная наука?
Венский кружок диагностировал, что определенные формы неокантианства были уже не способны устоять перед развитием физики, — это собственно и была одна из форм бодрости духа. Сегодня же нужно всерьез задуматься, не является ли аналитическая философия в ее современном облике сама частью проблемы — частью нашей немоты, нашей глупости. Когда аспиранты не цитируют источники старше 25-ти лет, во имя научности в них воспитывается слепота к традиции. Это не идет на пользу никому.
Не слишком ли односторонне описывать аналитическую философию только как сужение? Она ведь как-никак преследует извечную программу: рефлексировать над условиями возможности истинных предложений.
Именно в этом и состоит тот идеологический ход, которым аналитическая философия оправдывает свое фактическое доминирование. Эта узурпация целого поля во имя собственной методологии есть выражение чудовищного насилия. Когда Симона Вейль пишет: задача философии состоит в том, чтобы разоблачать опустевшие понятия в качестве таковых, а другие снова наполнять значением, она считает так со всей серьезностью, но уж точно она не подразумевает научную философию в сегодняшнем смысле.
Разве философия в конечном счете не зависит от великих умов (Geistern)?
Такие индивиды возникают не из самих себя. Они почти всегда вплетены в бодрствующие взаимосвязи. Вместе с тем именно в этом проявляется слабость современной академической философии: она впала в чистое самосозерцание. Она больше не обращает внимания на литературу и едва ли на социологию. Многие из ее представителей попросту не могут ничего сказать по вопросам современности, потому что им буквально нечего сказать.
Однако не кажется ли интересным, что этот упрек вновь и вновь всплывает в истории философии, уже у Канта в предисловии к «Критике Чистого Разума»?
Да, и у Канта как раз имеется определение того, что значит мыслить самостоятельно. Он распознал ту ограниченность, в которой застряло мышление его времени, и освободился от нее, — не в школьном понимании, но мировом. Ровно поэтому мало утешительны раздающиеся сегодня голоса, призывающие аналитическую философию просто вернуться к Канту. Да, хотелось бы, но тогда не в смысле формирования школы, а в смысле этой обращенной к миру истины.
Я прежде всего имел в виду повторяющиеся споры.
Нужно спросить себя, пошел ли вообще на пользу мышлению тот способ его задействования, который имел место в последние пятьдесят лет. Мой ответ — нет. Тысячи долларов были выделены на публикации, которые никто не читает. Это система, что вращается вокруг самой себя. Говорить такое небезопасно — не хочется оказаться в той же позиции, которую занимают и те, кто открыто атакует гуманитарные науки. Но то, что здесь растрачивается впустую, — это скандал.
Что это за вопросы, которые философия должна себе задать?
За последние пятьдесят лет философия далеко оттолкнула от себя всякую форму мудрости. Второй большой потерей стало изгнание биографического из философствования. Вместо этого теперь конструируются жаждущие признания ничейные слова и устраиваются игры с понятиями вокруг того, кто прав. Изгнание мудрости и изгнание биографического — это два решающих самоусечения, оба не на пользу философии.
Какими были бы тогда настоящие вопросы? Сразу на ум приходит Кант с его: Что я могу знать? Что я должен делать? На что смею надеяться? Что есть человек?
Именно так. И если мы отнесем эти вопросы к нашей современности, то сразу увидим, насколько они животрепещущи. Я бы даже сказал: мы переживаем сейчас не просто кризис, который возможно приведет нас обратно в некое нормальное состояние, — мы находимся в разрыве. Этот разрыв тройственный: технологический, с Большими Языковыми Моделями как подлинно новым актором; политический, с эрозией либеральной демократии; и планетарный, с климатическим кризисом. Это могло бы стать замечательной порой для философии. Но скандал состоит в том, что господствующие академические формы считают себя для этих вопросов слишком гордыми и неуполномоченными на их рассмотрение.
Какой вообще вклад может сегодня внести философия? В публичном дискурсе слышны прежде всего социологи, политологи. Не сместились ли релевантные вопросы в другие дисциплины?
Все же мне кажется, это не так. Современное состояние связано в большей степени с теми методами воспитания, которым были подвергнуты философы, — это не судьба. Существуют такие фигуры, как Маркус Габриэль, Анна Ферена Ноштхофф, Ева фон Редеккер, которые всерьез пытаются философски проработать вопросы современности. Примечательно, однако, что это по большей части фигуры, которые в господствующей академической среде скорее маргинализируются.
Что должно измениться в университетах?
Роль квалифицированной письменной работы изменится. Более активное движение к устному могло бы стать для философии очень полезным. Кроме того, ей следует перестать понимать себя карьерной дисциплиной — это для нее чрезвычайно вредно. Канону нужно бы расшириться: больше межкультурного философствования, больше внимания иным традициям мудрости. Ну и формы неязыкового присутствия духа (Geistesgegenwart) — медитация, углубленное созерцание — глубоко вписаны в начала философии. Этому также следовало бы снова получить место.
В своей книге Вы тематизировали мистику. Что она могла бы дать нам сегодня?
Если мы определяем философию как усиление духа современности, то исходим обычно из того, что оно совершается посредством слов. Мистика же отворачивается именно от этого медиума, она пытается избавиться от слова, чтобы прийти к иной форме ясности. В то время, когда господствующие формы философствования более не способствуют нашему переходу в совершеннолетие, это могло бы стать по меньшей мере серьезным импульсом вновь рассмотреть также и этот путь.
Может, человеческая способность к рефлексии является тем остающимся отличием от машинного интеллекта?
Это надежда, которой мы все еще тешим себя. Но за прошедшие годы многие такие надежды были поколеблены. Лоррейн Дастон сказала примерно следующее: это всегда последнее прибежище, о котором мы себе рассказываем, но нам не следует быть чересчур уверенными в том, что таковое действительно останется. Я сам в этом отношении теперь гораздо менее уверен, чем прежде. Ровно поэтому мне кажется тем более важным размышлять о философии как о такой деятельности, что дает нам прийти к собственному совершеннолетию, независимо оттого, как будет продвигаться технический прогресс.
Двадцатые годы тоже были переходным периодом. Как Вы переживаете современную интеллектуальную ситуацию в сравнении с той?
Это время, когда пытаются прийти к ясности при помощи понятий из двадцатых, тридцатых годов, хотя эти понятия для этого зачастую уже не годятся. Когда считают, что понятием Фашизма можно достаточным образом описать феномен Трампа, мне кажется это ошибочным и где-то даже опасным. Это собственно и есть всегдашняя опасность самой философии: она верит, будто создаст уже достаточно ясности при помощи старых понятий, тогда как на самом деле она производит лишь новую неясность.
Но мыслителей сравнимых с теми, что тогда — фигур масштаба Беньямина, Арендт, Вейль, — Вы сегодня не видите?
Возможно я и вовсе не могу этого видеть, запоздалость — обычная ситуация при таких суждениях. Но у меня есть стойкое ощущение, что чего-то не достает. Недостаток не в уме и не в ресурсах. То, чего не достает, так это мужества, мужества не только быть затронутым, но затем и соответствующе говорить: открыто, ясно, без оглядки на последствия для карьеры. Это то, что отличало Беньямина, Арендт и Вейль. И это то, чего не достает сегодня.
