07 Ноября / 2026

Джон Бёрджер. Жизнь в рисунке

5 ноября Джону Бёрджеру исполнилось бы сто лет. Его знают как автора «Искусства видеть», романиста и критика, но всю жизнь он еще и рисовал: натурщиц в художественной школе, ирисы у дома, камбалу с рынка, лица друзей. Одна рука рисовала, другая писала — и слова часто попадали прямо на лист.

До 21 ноября в галерее Mandells в Норидже идет выставка «Джон Бёрджер. Жизнь в рисунке». Публикуем перевод эссе, которое написал для нее историк искусства Джон-Пол Стонард. Он разбирает идею Бёрджера о том, что у рисунков, как у глаголов, есть грамматические времена, и доходит до пещерных изображений, в которых рисунок и письмо еще были одним целым.

Бёрджера-критика можно читать в сборнике «Фотография и ее предназначения» — его четвертое издание выходит в Ad Marginem. В конце ноября выйдет «Рассказать историю» — антология теледебатов, выступлений и переписки Бёрджера и Сьюзен Сонтаг.

Джон-Пол Стонард

Писатель, историк искусства. Автор книг «Худшая выставка в мире» (2026), «Творение. Искусство с самого начала» (2021) и «Чатсуорт. Аркадия сегодня» (2021), автор эссе

I

Иллюстрации: работы Джона Берджера из эссе
1. Бёрджер Дж. Жизнь в рисовании, Норидж, 2026

Джон Бёрджер был писателем, который рисовал. Одно неотделимо от другого: рисунок, как и письмо, — это акт записи. На многих рисунках Бёрджера есть слова — будто одной рукой он рисовал, а другой писал.

Он рисовал как писатель — а значит, сопровождал рисунки размышлениями, нередко очень глубокими, о том, что значит рисовать. Из того, что Бёрджер писал о рисунке, мы узнаём не меньше, а то и больше, чем из самих рисунков.
Однажды он предположил, что рисунки можно различать по грамматическим временам.

Блестящие рисунки очевидца, часто запечатлевшие самые обыденные мелочи, существуют, если можно так выразиться, в настоящем времени — когда бы они ни были сделаны, в доисторической пещере или вчера в классе рисования с натуры.

Есть еще пробы, наброски, рисунки из разряда «а что, если…» — вроде композиционных эскизов, которые художник делает к будущей картине. О них можно сказать, что они сделаны в сослагательном наклонении: каждая линия здесь — допущение.

Третьи рождаются из потребности вызволить образ, погребенный в памяти, — встречу, которая не отпускает, давнюю травму. Величайший пример — рисунки и офорты Гойи, его образы войны и зверств, которые твердят одно: «Я это видел», словно автор всё еще не оправился от потрясения. Такие рисунки, по мысли Бёрджера, сделаны в прошедшем времени — и притом совершенного вида: что случилось, того уже не отменить.

Эту грамматику можно применить к любой графике. Упражнение полезное, хотя и не универсальное. У рисунка нет правил, нет синтаксиса, его невозможно кодифицировать. Грамматика не объясняет рисунки — она высвечивает непосредственность рисования, его укорененность в повседневном опыте, в «экстазе коммуникации», если воспользоваться словами одного французского философа. В рисунке слышно дыхание художника; в живописи — нет.

Я слышу сосредоточенное дыхание Бёрджера, стоящего у мольберта в художественной школе; вокруг его ног на дощатом полу — крошки угля. Он смотрит на линии, которые его учитель Бернард Менинский¹ провел прямо поверх его рисунка обнаженной натурщицы. Юный художник сбит с толку — а может, и задет этим вторжением, этим присвоением.

А вот он снова, много лет спустя: сидит у стены дома с листом китайской бумаги и зарисовывает ирис. Рисует камбалу, принесенную с рынка, прежде чем приготовить ее на ужин.

2. «Камбала». 1990. Бумага, акварель, карандаш

Позже он сидит с двумя друзьями: они рисуют друг друга, не соревнуясь; вокруг них — отброшенные наброски. 

3. «Ивонна рисует цветы» (2008), «Симона Вейль» (2002), «Джефф Дайер» (1996).
Экспозиция галереи Mandells, Норидж, 2026

II

Снующая, ищущая линия бёрджеровских портретов несет отпечаток парижских послевоенных лет, когда рука Джакометти чувствовалась повсюду. Слова, нацарапанные поверх изображений, заставляют вспомнить и Ансельма Кифера, и Уильяма Кентриджа — художников, о которых Бёрджер не написал ни строчки. Вместо этого он изо дня в день сосредоточенно работает над рисунками к своим стихам: стирает ластиком, соскабливает ножом, перекрывает белой гуашью. Поначалу, говорит он, рисунки выходят «дерьмовыми», но потом что-то меняется.

«Рисунок идет от руки не меньше, чем от глаза», — написал он однажды. Как стрельба в цель. Твердая рука, точный прицел, чувство момента… И умение замедлить время, выровнять дыхание, исчезнуть. Стирание, которое Бёрджер часто называл главным в своем рисовании, распространялось и на его собственное «я» художника и писателя. В прозе Бёрджер растворяется, давая голос персонажам. Изображения крестьянской жизни в «Pig Earth» — в первую очередь героиней по прозвищу Cocadrille из повести «The Three Lives of Lucie Cabrol» — воспринимаются как сделанные с огромной графической силой и волнующей скупостью деталей. Можно сказать, что рисовать — значит давать голос видимому миру, который не может нарисовать себя сам, так же как писатель рассказывает историю другого.

Так мы приходим к удивительной идее: рисунок — на самом деле величайшее из искусств, куда более великое, чем живопись, — так же, вероятно, как поэзия венчает литературу. «Сила линии всегда больше силы цвета», — замечает вымышленный Янош Лавин в романе «Художник нашего времени».

4. Из книги Тициана «Погребение Христа». Джон Бёрджер. 1992. Чернила и акварель на бумаге

Этому величию, как и поэзии, невозможно обучить. Несмотря на удачную грамматическую метафору, правил у рисунка нет. Попробуйте нарисовать что-нибудь в определенном времени — скорее всего, ничего не выйдет. Учиться рисовать — всё равно что учиться говорить на родном языке: мы осваиваем его не по таблицам спряжений, а подражая и опираясь на удачи (когда научимся их распознавать).

Бёрджер не достиг в рисунке величия, но дело не в этом. Рисунки сопровождают его тексты и проясняют их. Один из тех, кто поддерживал его в начале пути, советовал ему перестать размениваться на журналистику и положиться на собственный художественный опыт. Возможно, рисование было для него мостом к реальным и воображаемым художникам, которыми наполнены его тексты. Возможно, рисование было способом отличить поэзию от прозы. Он рисует рыбу, которую собирается съесть, мужское лицо напротив или картину в галерее. Это проза. Он воображает дерево, странный цветок, череду образов, которые плывут по комнате и необъяснимо соединяются друг с другом. Это поэзия.

III

Среди лучших его рисунков — те, что он сделал для «Pages of the Wound», своего первого сборника стихов. Парадоксальным образом это рисунки-проза. Возможно, поэтому они так хорошо работают, служа якорем для стихов вокруг. На двух длинных рисунках-раскладках с одинаково загадочным названием «Road» изображены: три вида мотоциклиста и его перчаток (это гонщик Гран-при Саймон Бакмастер) — на первом; висящая ночная рубашка, туфли на высоких каблуках, щетка для волос и полустертое слово «Betanzos» — на втором. Это отсылка к галисийскому городку на северо-западе Испании, сильно пострадавшему от волн эмиграции с 1870 года, когда мужчины начали массово уезжать на заработки в Южную Америку. 

5–6. «Road I» и «Road II». Из сборника «Страницы раны». 1994. Бумага, уголь, карандаш, гуашь

Второй рисунок напоминает об Адольфе Менцеле, одном из великих рисовальщиков XIX века, чья графика редко выставляется и мало известна. Менцель рисовал окружающий мир с поразительной наблюдательностью и безошибочной точностью линии, словно ни на минуту не забывая о великом изобретении, которое его эпоха подарила миру вместе с паровозом, — о фотографии.

В эпоху фотографии рисунок и письмо идут рука об руку еще теснее. В рисунке есть какая-то тайна, хотя в чем она, сказать невозможно. Рисунок и письмо ждут решающей встречи — в темной пещере, на рабочем столе или на страницах закрытой книги.

Бёрджер с присущим ему блеском показывает разницу между живописью и рисунком. Он замечает, что животные (разумеется, не считая человека) могли бы узнать некоторые картины, но ни одно животное не узнало бы рисунок. Не потому ли мы так долго рисовали именно животных, пренебрегая всеми прочими сюжетами, многие тысячелетия — прежде чем выйти на свет дня? 

7. «Северный олень (пещера Шове)». 2002. Японская бумага, тушь

Рисунки животных, но не для животных. Наша тайна, наше отличие. Изображения животных — свидетельство того, что эти знаки на скале оставил человек и что эти изображения были еще и письмом. Первым словом «носорог» был рисунок носорога. Первым словом «лев» был рисунок свирепого зверя из семейства кошачьих, охотящегося на стадо шерстистых носорогов рядом. А значит, здесь же — и первое предложение. Рисунок и письмо всегда шли рука об руку, потому что изначально они были одним.

Полностью эссе на английском доступно на странице автора на Substack.