«Внутри моего тела живет танец»: отрывок из книги Ли Цзюань «Мой Алтай»
В Ad Marginem выходит «Мой Алтай» Ли Цзюань — книга о памяти, взрослении и повседневной жизни в отдаленном поселке на Алтае, написанная одной из самых известных современных китайских писательниц.
Ли Цзюань рассказывает о работе в семейной лавке, поездках по пустыне Гоби, соседях-казахах, сезонных работах и праздниках, но постепенно бытовые наблюдения складываются в более сложный рассказ о времени и памяти. «Мой Алтай» устроен не как последовательная автобиография: воспоминания здесь возвращаются, меняются и вступают в диалог с настоящим, а пейзаж — горы, реки, пустыня, поля — становится частью внутреннего мира героини. Простая и прозрачная проза Ли Цзюань соединяет повседневную конкретность с интонацией китайской поэзии, позволяя через самые обычные вещи говорить об одиночестве, любви и ощущении собственной инаковости.
В публикуемом фрагменте героиня проводит осень в Кауту, работает в магазине, наблюдает за соседями и всё чаще думает о Масиулле — молодом казахе, в которого влюблена. Эта история оказывается связана не только с любовью, но и с памятью о собственной юности: прошлое возвращается через музыку, танец, пейзаж и повседневные сцены, постепенно превращаясь в размышление о том, что значит помнить, любить и оставаться в месте, которое стало частью твоей жизни.
Отрывок из рассказа «Сельский праздник той»
Стояли последние солнечные дни осени, мне совсем не хотелось выходить из дома.
Я засела за швейную машинку и погрузилась в работу. Но когда я поднимала голову, чтобы посмотреть в окно, безбрежная синева неба бередила мне душу. Я невольно откладывала ткань, втыкала иглу в подол платья, запирала дверь магазина и выходила на улицу.
Я медленно шла узкой улочкой по поселку. Обычно в это время года в Кауту было много народа, а стада овец уже спустились с гор, но днем поселок ничем не отличался от будней иных сезонов: ни души на улице, по обеим сторонам дороги ворота дворов, обнесенных невысокими стенами, заперты на замки. Лишь изредка мелькали совсем малые детишки — с милым лепетом они ползали, играли за стенами. Я знала, что осенью веселье в Кауту бывало только по ночам… Обогнув кладбище, я приблизилась к оросительному каналу на окраине деревни. В этом районе дворы располагались вразнобой — то выше, то ниже по склонам холмов — с учетом особенностей пересеченной местности. Дальше виднелись разрозненные открытые участки земли без деревьев. На одном из таких пустырей работал юноша, он делал из глины кирпичи. Вокруг него почти всё пространство было покрыто толстыми саманными брикетами. После высыхания эти кирпичи использовались для строительства домов. Но кто в такое время года начнет строить дом? Дело было к зиме, дни становились всё холоднее.
Когда парнишка заметил, что я за ним наблюдаю, он, похоже, немного смутился. До моего появления он работал сноровисто, а теперь медлил и без особого энтузиазма размешивал глину лопатой, ожидая, когда я уйду.
Я узнала его, это был Абдугаллям, младший сын Толстого Доктора, он учился в средней школе. Парень был без рубашки, темная спина блестела от пота. Я предположила, что он решил заработать немного денег.
Я не спешила уходить, а стояла, поглядывая по сторонам, и пыталась завязать с ним разговор:
— Что ты делаешь? Дом строишь? Женишься?
Его китайский оставлял желать лучшего.
— Нет-нет, не женюсь. Мы здесь стену строим, смотри, стена обрушилась…
Он стремительным жестом указал куда-то вперед, но не успела я разглядеть — отдернул руку и в растерянности продолжил мешать глину.
Лицо его усеяли глиняные крапинки, штаны обросли коркой белесой грязи.
Я улыбнулась и отошла, ситуация показалась мне забавной: этот парень два месяца назад взял у меня в магазине в долг пакет воздушных креветочных палочек за пять мао. Ладно, пусть не возвращает.
Я добралась до возвышенности в конце грунтовки, свернула и решила вернуться домой по другой дороге. Передо мной лежала пустыня Гоби и засохшие пшеничные поля. Я немного прошла вдоль оросительного канала с чистой и весело журчавшей водой, затем перешла по бревенчатому мосту. Но как только я подняла голову, я увидела Масиуллу.
Он тоже формовал кирпичи. Находясь недалеко от меня на пустыре напротив канала, он наклонился, поднял тяжелую деревянную форму, наполнил глиной, затем, сделав несколько быстрых шагов, резко перевернул ее, аккуратно поставил на землю, после чего осторожно снял — получившиеся глиняные кирпичи были идеально ровными. Он и в профиль был очень красив, несмотря на то что волосы немного растрепались, а одежда была испачкана и порвана — в самый раз для грязной работы.
Вдруг я растерялась и не смогла, как только что Абдугалляма, в шутку спросить:
«Чем ты занимаешься? Строишь дом? Женишься?»
К счастью, он работал очень сосредоточенно и не заметил моего приближения.
Я на мгновение замерла, затем быстро развернулась и поспешила прочь тем же путем, каким пришла.
Почему я всегда такая гордая? Я не хотела видеть Масиуллу в грязи с головы до пят — когда сама вся такая разодетая, точно так же как не хотела видеть его неряшливым в тот самый вечер. Сама себя не понимала — что уж о других говорить… Масиулла был словно султан: высокий, красивый, с добрым и спокойным сердцем, с руками артиста — этими руками сейчас он крепко сжимал черенок лопаты. Но я знала, как струны, которых он касался, каждым звуком проникали в потаенные уголки мира, в сердце другого человека… Я так рада, что есть слова, которых я еще никому не сказала…
Позже я полюблю кого-нибудь другого, юность не сегодня заканчивается… От этой мысли мне стало немного легче. Как еще я могла бы себя утешить? Даже когда я осознала несбыточность своей мечты — не только потому, что я этническая китаянка, и не только потому, что мы с Масиуллой очень разные люди… по правде говоря, я совсем ничего не знала и ничего не понимала. К счастью, с самого начала и до конца я ему ничего не сказала и ничем себя не выдала…
Я представляла себе невесту Масиуллы высокой и красивой казашкой. После рождения троих детей она наберет килограммов сто, но стать не потеряет. Спокойный взгляд, длинная юбка и наброшенная на плечи шерстяная шаль. Вот она с ведром для дойки и табуреткой, наклонив голову, выходит из юрты и идет по зеленому пастбищу к обнесенному деревянной изгородью загону для коров… каждый, кто увидит эту сцену, испытает чувство, похожее на ниспосланную свыше благодать. Вспоминая, передаваемые из поколения в поколение, события прошлого, которые до сих пор не завершились… я думаю, что моя история еще не закончилась. А, может быть, она даже и не начиналась.
Дорога назад была пустынной и тихой. Я снова встретила маленькую Кулян — о да, Кулян оказалась девочкой! Ее волосы медленно отрастали (летом детей здесь брили наголо) и были чуть больше цуня длиной, тонкие и мягкие, разных оттенков — от светло-русых до светло-каштановых. Ее лицо, загоревшее на летних пастбищах, теперь стало немного светлее. Она остановилась посреди дороги, как только увидела меня, и, чуть прикрывая рукой беззубый рот, улыбалась мне. Я издалека смотрела на сияющего от счастья прекрасного ребенка, затем подняла голову, глядя, как яркие золотые листья кружатся и падают с голубого неба… Прекрасная осень, сезон танцев. А потом я подумала о празднике той сегодня вечером… Разве можно жить без надежды?
После расставания с Кулян я больше никого не встретила, шла по дороге и пританцовывала.
Я продолжала жить своей жизнью, выполняя нужную работу и зарабатывая необходимые деньги. Дни в делах и заботах проходили размеренно и спокойно. Но я знала, что за этим спокойствием и этой занятостью скрывалось нечто глубоко подавленное. Всякий раз, когда я вдевала нитку в иголку, мне казалось, что внутри моего тела живет танец. Всякий раз, подолгу торгуясь с покупателями за каждый мао, я вдруг осознавала, что внутри моего тела живет танец. Всякий раз, когда я работала допоздна, не успевая переделать все дела, пальцы уже переставали слушаться от усталости, а глаза слипались, хоть подпирай веки спичками… Каждую минуту внутри моего тела живет танец! Каждую минуту я хочу, расправив руки и ноги, полностью погрузиться в музыку — танцующее тело дано не для усталости, не для увядания, не для затворничества!
Глубокой ночью я лежала в темноте, прислушиваясь к далекому звуку синтезатора, несколько раз проваливаясь в сон и вновь просыпаясь. Во сне мне являлись сцены прошлого: вот я и несколько соседских девочек (тоже из семей портних) идем в поселок по темной грунтовой дороге, взявшись за руки, — то оступаясь, то запинаясь, увязая в густой пыли, чуть не падая, мы спешим на праздник той… К тому времени, как мы добираемся до места, наша обувь сильно испачкана, поэтому перед воротами мы вытираем ее опавшими листьями и входим во двор чистыми. Как только мы появляемся, кто-то громко кричит:
— О, дочки портних пожаловали!
Свежие, опрятные, мы стоим в ряд и смущенно — а на самом деле втайне радостно улыбаемся. Вскоре толпа вовлекает нас в танец. Над головой колышутся разноцветные огни, но мы не чувствуем ветра. За пределами иллюминации кромешная тьма. Пока я пытаюсь получше разглядеть происходящее, кто-то протискивается сквозь толпу, подходит прямо ко мне, смотрит на меня горящим взором и протягивает руку…
В глубокой ночной тьме я снова и снова просыпалась, внимательно вслушиваясь в далекую танцевальную музыку, затем снова и снова отключалась, и наконец мне приснился Масиулла, как и тогда, стоявший у синтезатора и небрежно перебиравший клавиши… Мне так знакома эта его улыбка!
Когда я, в конце концов, усну непробудным сном — останется ли в моем крепко спящем теле танец? Всякий раз, когда в голову приходит мысль о спящем теле, покоящемся в кромешной тьме Кауту, я вижу его неразрывную связь с далеким ночным весельем на другом конце поселка. Эту связь разорвать невозможно.
Всю осень я размышляла о любви: я молода и влюбилась в Масиуллу — но что с того? Я медленно шла вдоль высокого и широкого берега реки, в глубокой долине вода текла бурным потоком. Я остановилась, несколько раз пнула вросший в землю камешек, пока тот не вывернулся. Потом я затолкала его обратно в ямку, и он снова встал вертикально. Кажется, я действительно полюбила Масиуллу, я была уверена в этой любви, я тосковала по нему — но что с того? Я не знала его и, что гораздо важнее, не могла заставить его узнать меня. Кто кого знает и кто кого не знает — это казалось не имеющим отношения к моей любви, точно так же как моя любовь к Масиулле не имела отношения к Масиулле… Разве я не сказала, что полюбила только потому, что молода? Что мне оставалось делать? Просто растрачивать свою молодость. Или, может быть, дело в красоте этого мира? В таком прекрасном мире слова человека всегда приносят печаль. Поэтому меня охватило желание любить — вот почему появился Масиулла… Осень скоро закончится, но земля по-прежнему покрыта сочной зеленью. Только березы вдоль реки окрасились в ярко-желтый цвет, их листья опадают один за другим. Белоснежные ветви стоят голые и одинокие под синим небом, а трава под ними густо покрыта сверкающим золотом.
Я всё еще в своих воспоминаниях. Заблудившись в прошлом, я думаю о будущем, в душе моей соседствуют печаль и радость. Я иду медленно, и, хотя снизу из долины реки чуть заметно просачивается синий холодный воздух, солнце в небе яркое и теплое, греет мне спину и «поджаривает» волосы. Мир огромен и открыт до самого горизонта. Я не могу понять, люблю ли я этот мир или таю на него обиду. Жаворонки стремительно и ловко выскочили из зарослей шиповника неподалеку и, описав дугу, стайкой взмыли в голубое небо. Я подняла голову и увидела, как стройный клин гусей величественно пролетает по небу. Ни облачка на тысячи ли вокруг.
Дальше простирались поля сжатой пшеницы, залитые золотым сиянием. Из этого сияния вышел мужчина с лопатой на плече. Я остановилась и некоторое время смотрела в его сторону. Но это был не Масиулла. Мужчина издалека помахал мне рукой в знак приветствия и приблизился. Но я его не узнала.
— Эй, малышка, Кауту такое хорошее место, правда?
— Да, в Кауту хорошо.
— Я слышал, ты уезжаешь?
Я рассмеялась.
— Нет, нет, зачем мне уезжать? В Кауту так хорошо…
Он подошел ко мне и остановился.
— Сегодня вечером приходи к нам, — сказал он. — У нас сегодня той.
— Хорошо! — обрадовалась я. — А где ваш дом?
— Когда сегодня вечером перейдешь через мост, посмотри, в каком дворе светлым-светло и много людей — это и есть наш дом.
Он указал на другой берег реки. Я повернулась и посмотрела в ту сторону. Деревня на возвышенности за рекой привольно раскинулась в ярком свете окружающего мира — ярком свете осени.
В тихом безмолвии на стальных канатах висел мост, перекинутый через реку.
