Превратить жизнь в литературу: о чём на самом деле говорит «Комо». Интервью с Срджаном Валяревичем
Срджан Валяревич — один из самых заметных современных сербских писателей, но русскому читателю он до сих пор практически неизвестен. Этой весной впервые на русском вышел его роман «Комо» — история автора, приехавшего на берег итальянского озера, чтобы написать книгу, и обнаружившего, что настоящая литература начинается там, где заканчиваются заранее придуманные планы.
В «Комо» жизнь и письмо постоянно меняются местами: прогулки становятся сюжетом, случайные встречи — частью романа, а размышления о литературе оказываются не менее важными, чем сама история. Валяревич говорит о влиянии Роберта Вальзера, Томаса Бернхарда и Милоша Црнянского, о сомнительности понятия «автофикшн», о возвращении к местам, которые уже стали частью его прозы, и о главном вопросе, который сопровождает его творчество на протяжении сорока лет: как превратить жизнь в литературу, не разрушив ни то ни другое.
Почему простой текст может оказаться самым сложным? И почему иногда лучший способ написать роман — перестать пытаться его написать? Читайте в интервью с Срджаном Валяревичем. Интервьюер и переводчик текста — Михаил Бордуновский.
Русское предисловие к «Комо» предлагает российскому читателю двух хорошо знакомых авторов в качестве некоторой аналогии к вашей прозе: Сергея Довлатова и Венедикта Ерофеева. Как вам кажется, насколько уместно такое сравнение, такая «локализация»? Близки ли вам книги Довлатова и Ерофеева, или вы скорее выбрали бы себе других «спутников»?
Это обычная вещь, когда представляют книгу неизвестного автора, особенно переведённую с другого, чужого языка. Мне это нисколько не мешает. А поскольку и Довлатов, и Ерофеев — авторы, которых я читал, чьи произведения знаю и люблю, особенно Ерофеева, то, конечно, такое сравнение тем более приемлемо. Что касается близости, это изменчиво: в какой-то момент близки одни авторы, а потом их, некогда близких, сменяют другие. Хотя бывают и периоды, когда никто не близок, когда все авторы, которых читал, отсутствуют, когда нет никого. Пустое пространство, возможно, и есть самый прекрасный период для письма или вообще для творчества: когда во мне нет ничего и никого. В последние годы это случается всё чаще. Я верю, что пустота в человеке — самое важное пространство: когда у тебя ничего нет и ты ничего не желаешь. Я с удовольствием задержался бы там навсегда, хотя знаю, что это невозможно. Или очень трудно.
Как ни странно, русскоязычному читателю до сих пор слабо знакома сербская литература, хотя интерес к ней в последнее время сильно возрастает. В основном знания о современных сербских авторах заканчиваются на Милораде Павиче и Горане Петровиче, а о классиках — на Иво Андриче. Ваша же проза довольно радикально ломает стереотипные представления о сербских писателях-современниках. Можно ли сказать, что «Комо» и для вас стал возможностью выйти за пределы литературного мейнстрима, или в сербскоязычной литературной среде это ощущается совсем иначе? Если да, то как?
И сейчас сербская литература застряла в псевдоистории, в мифомании и в искажененных рассказах о судьбе сербского народа и сербских героев — исторических или современных, — которые вовсе не были особенно интересными или важными фигурами. Или она застряла в дешёвой лёгкой прозе, которая прячется за какой-нибудь идеологией — левой, правой, либеральной, неважно какой. А двадцать лет назад, когда роман «Комо» был впервые опубликован, она была застрявшей ещё сильнее: или в подражании постмодернистским глупостям, или в ревизионистской прозе, где либо «когда-то было лучше», либо «быть сербом — дар небес». В этом смысле «Комо» мне очень помог: не нужно было объяснять, как мало всё это для меня значит.
В ответ на вопрос «И какие же писатели вас интересуют?» (авто)герой «Комо» отвечает: «Роберт Вальзер, Томас Бернхард, Вальтер Беньямин, Роберт Музиль, Милош Црнянский». Более чем знаковые имена для всей европейской литературной традиции! Насколько для вас, как для писателя, важно быть ещё и взыскательным читателем? Как выстраивается (если выстраивается) диалог с писателями-классиками, и какие ещё имена могут стать проводниками в ваш собственный писательский мир?
В то время, когда я писал «Комо», это действительно были писатели, которых я читал. Одну очень тонкую книжку рассказов Роберта Вальзера, изданную в Сербии, я даже всюду носил с собой. Я открыл его совершенно случайно: в конце восьмидесятых годов прошлого века в Югославии выпускалось несколько отличных литературных журналов; мне тогда было около двадцати, и в них я находил новые имена — или не такие уж новые, но мне неизвестные — из мировой литературы. Так я узнал и о Роберте Вальзере: впервые было опубликовано несколько его рассказов, и для меня это был сильный удар. Большая близость — будто я нашёл неизвестного родственника. После этого в Народной библиотеке я узнал, что давно, в начале шестидесятых годов, в Загребе был издан роман «Якоб фон Гунтен», и до сих пор Вальзер — автор, к которому у меня особое отношение. В то же время, тоже во второй половине восьмидесятых, был издан и Томас Бернхард — романы «Племянник Витгенштейна» и «Пропащий». Он пришёл после Вальзера, но их обоих я могу читать всегда. Остальные, кого я упомянул в «Комо», относятся к тому, о чём я уже сказал: близость — категория изменчивая.
«Комо» на русском выходит довольно поздно — спустя двадцать лет после оригинала, когда и Балканы, и Россия, и сама литература уже сильно изменились. Как вам кажется, как для читателя и для автора меняется книга при таком «запаздывании»? Чувствуете ли вы, что «Комо» уже относится к прошлому, или для вас она сохраняет актуальность? Открылись ли вам по прошествии времени новые неожиданные черты вашего же романа?
Это русское издание меня очень обрадовало. Двадцать лет ничего не значат, когда речь идёт о книге, но среди всех изданий это, по виду, для меня самое красивое и визуально самое близкое. Сначала я увидел, что Ad Marginem издавали Вальзера и Витгенштейна, и поэтому мне было особенно приятно, что «Комо» выпущен в России именно у них. В то же время в Сербии сейчас готовят издание в твёрдом переплёте — праздничную версию к двадцатилетию.
А что до неожиданных черт, есть одна деталь, которая навсегда останется для меня связанной с этим романом: встреча с одним читателем в городке Роман-сюр-Изер на юге Франции. Он подошёл ко мне, держа сына за руку, и протянул книгу, чтобы я её подписал. Представился арабом из Туниса, если я правильно помню; а его сына зовут Come — так, как по-французски транскрибируется «Комо», — и только поэтому он купил книгу. Он сказал, что прочитал её три раза, потому что после чтения этого романа чувствует себя менее неполноценным как араб во Франции. Переводчик, который присутствовал при этом, и я были совершенно растеряны. Я и сегодня растерян.
В продолжение темы «запаздывания»: в 2023 году, спустя двадцать пять лет после первой поездки, вы вернулись в Белладжо — и текст, который сначала анонсировался как «Komo 2», стал не романом в привычном смысле, а скорее смесью документальной прозы, дневниковых записей, эссе и фотографий. Как вам кажется, почему рассказ о возвращении потребовал другой формы, и что вы нашли неизменным в Белладжо и в самом себе, вернувшись к месту действия «Комо» спустя четверть века?
Как и первая поездка, вторая тоже была неожиданной: издатель одного еженедельника предложил мне поехать — вместе с фотографом, которого я знаю ещё с молодости. У меня не было никаких планов, и я застал живым Аугусто — единственного персонажа романа, которому я не изменил имя. Ему было около девяноста лет, и мы снова увиделись и провели время вместе. Потом мне пришлось снова подняться на Монте-Сан-Примо, гору высотой около 1700 метров, — и ничто не оказалось неизменным, всё было другим. Аугусто заметно постарел; гора, на которую я когда-то легко взошёл, теперь была иной, подъём был другим, более медленным; мне чаще приходилось садиться на какой-нибудь камень и отдыхать. Хотя на вершине я развернул транспарант, который мне напечатали двое молодых друзей, с надписью «Да здравствуют повторения» — во славу Кьеркегора, — всё равно ничто не могло повториться. В конце концов, и мой взгляд уже не тот: я имею в виду взгляд на жизнь, на Белладжо, на всё. Я так и не закончил эту рукопись, пока что отложил её в сторону; не исключено, что оставлю этот опыт за собой — лишь как опыт, не как историю.
Несколько лет назад русская литература пережила всплеск интереса к «автофикшну» (вместе с тем — и к «близким» жанрам, а также к архивной прозе, встраивающейся в «автофикциональный» контекст). «Комо» как будто довольно просто отнести к этому жанру (впрочем, можно ли называть «автофикшн» отдельным жанром — вопрос спорный). Как вы сами относитесь к определению «автофикшн» применительно к вашим книгам? В ходу ли оно в сербском литературном контексте? Может ли оно что-то прояснить — или это, наоборот, некоторое упрощение?
Я с вами согласен: это очень сомнительное понятие — «автофикшн». Я и вообще не верю в автобиографическую литературу — в том смысле, действительно ли всё было так, как написано. Писатель всё-таки выбирает вещи, о которых будет писать, транспонирует жизнь в литературу, и на первом месте — форма, сам процесс письма. Если в этом нет удовольствия, если нет игры, если из этой спонтанности не возникает какой-то стиль, тогда всё более или менее бессмысленно.
Определённый разрыв между «жизнью» и «литературой» прочитывается в «Комо»: герой вроде бы приехал писать роман, но занимается чем угодно, кроме этого, — гуляет, наблюдает за птицами, пьёт, общается с простыми итальянцами в Белладжо или с более «респектабельными» обитателями холма Трагедия. Важно ли для вас это напряжение между «жизнью» и «литературой»? Как опыт почти дневникового характера переходит в литературный текст? Связано ли это с какими-то сложностями, или эта граница совершенно проницаема для вас как для писателя?
То, о чём вы говорите, — ключевой вопрос: разрыв между «жизнью» и «литературой». И это для меня самый важный вопрос, которым я даже не знаю, как заниматься, потому что этот разрыв тянется уже сорок лет — с тех пор как я впервые что-то написал, для самого себя. И после я продолжил писать именно из-за этого разрыва. Так было и тогда, на озере Комо: хорошо, если мне удалось перенести это в книгу. Гораздо чаще в жизни всё было намного труднее: когда я работал слесарем-механиком или как-то устраивался в Европе — в Берлине, Амстердаме, на Пелопоннесе, или официантом на острове Корчула, — всё это время я читал и писал параллельно с теми работами, на которых трудился. Бывали действительно тяжёлые периоды, когда я думал, что меня разорвёт надвое — прямо от задницы и вверх, до макушки. Но всё же это преходящее состояние. Одну вещь я исключил из романа: на Комо я каждое утро сидел за столом и записывал, что было накануне. У меня был кабинет, компьютер, принтер и кофеварка. Всё-таки я работал над «Комо». Поэтому-то понятие «автофикшн» сомнительно. Сегодня этот разрыв между «жизнью» и «литературой» присутствует по-прежнему, неизменный, хотя я живу гораздо спокойнее и удобнее.
В русском литературном контексте нередко даёт о себе знать подозрительность к «простому письму»: если текст кажется прозрачным, к нему могут отнестись как к чему-то менее «серьёзному». Простой вопрос: так ли уж просто писать «просто»? С какими неожиданными сложностями приходится сталкиваться, создавая на первый взгляд предельно ясный роман? А ведь кроме прозы вы пишете и стихи — тоже обманчиво простые. Как устроена ваша работа над ними, и чем она отличается от работы над прозой?
Стихи в последнее время я пишу редко — почти уже и не пишу, и это не какое-то осознанное решение: просто то, как я думаю и пишу, ближе к прозаическому тексту. Это может измениться, но сейчас так. Мне приходится очень многое стирать из написанного, чтобы прийти к тому, что я действительно хотел написать. Процесс письма для меня важнее всего — важнее структуры или чего бы то ни было другого. Если я не увлечён, если моя задница не приподнята хотя бы на миллиметр над стулом, хотя я на нём сижу, — текста не будет. Простота — самое захватывающее, но без порыва и спонтанности простоты нет. Всё взаимосвязано.
«Комо» — первое знакомство русскоязычного читателя со Срджаном Валяревичем. Понятно, что автор не властен над текстом и тем, как прочтут его роман. Но всё же: как вам кажется, какого стереотипа или предрассудка стоит избегать, читая «Комо»? Неизвестно, каким писателем вы покажетесь русскоязычному читателю, — но каким бы вы не хотели показаться?
Единственная амбиция, которая у меня есть, когда я пишу, — чтобы пока я пишу мне было интересно и хорошо. В отличие от читателя, сейчас я знаю конец романа; но когда я его писал, я его не знал. Я продвигался к концу, примерно представлял, где он, но не знал, каким он будет и какой путь ведёт туда, к концу романа. То же самое я делаю и как читатель: если путь к концу романа мне не интересен и не захватывает меня, то трудно читать рукопись или книгу. Этот путь, или этот процесс письма, — вот что важно. Есть один прекрасный фильм Робера Брессона, который называется «Наудачу, Бальтазар», или просто «Бальтазар»; его главный герой — осёл. Когда зритель смотрит этот фильм, у него не может быть никаких предубеждений, он не в силах следовать каким-либо стереотипам; ему дано только смотреть один прекрасный, великолепный фильм. Мне хотелось бы суметь показаться таким ослом.
