Номос земли и свобода морей
Почему море занимает столь важное место в истории европейской мысли? За этим вопросом скрывается другой, более общий: почему человек снова и снова стремится выйти за пределы знакомого мира — географически, интеллектуально и исторически?
Публикуем фрагмент послесловия Виталия Куренного к книге Гунтера Шольца «Философия моря». Обращаясь к Гегелю, Зиммелю и другим мыслителям, Куренной показывает, как море превратилось в одну из фундаментальных фигур европейского самопонимания — пространство, через которое культура осмысляла свободу, экспансию, историческое действие и собственные пределы.
«Нет такой неодушевленной вещи, которая олицетворялась бы более щедро и более естественно, нежели море», — замечает Поль Валери1. «Философия моря» Гунтера Шольца в дополнение к этому исторически выверенно добавляет, что море и водная стихия столь же щедро одарены вниманием философской мысли, начиная с ее греческих истоков (ниже мы позволим себе несколько расширить исследование Шольца за счет не вошедших в его анализ авторов и работ). Между философией и морем существует некая скрытая внутренняя связь, о чем говорит Гегель в своей речи при вступлении в должность профессора в Берлинском университете: философское мышление подобно одиночному плаванию в океане, где видна лишь единственная путеводная звезда2. Так же, как существует внутренняя связь между морем и нашими представлениями о свободе: «свобода морей» — это столь же термин дискуссий о морском праве, сколько и образ ничем не ограниченной свободы движения, открытого горизонта возможностей. «Что касается меня, — продолжает тот же Валери, — всю эту зачарованность морем я объясняю себе одним: тем, что оно неизменно являет моему взору возможное»3. Особым образом выразил тягу человека к морю Георг Зиммель, противопоставив ее стремлению к горам. Чем более беспокойным, неопределенным и противоречивым становится существование современного человека, тем сильнее он тянется в горы, где его взгляд устремляется ввысь — «иначе бы мы разучились смотреть вверх». Море же «с его пеной, убегающей прочь, убегающей, чтобы снова вернуться, со всем этим бесцельным порочным кругом своего движения, является мучительно точным отражением нашего собственного внутреннего „я“»4.
Водная стихия и суша, место обитания людей, противопоставлены друг другу, но при этом именно море и реки играли решающую роль в истории народов, государств и человеческой цивилизации в целом. Если мы говорим о нашей современной цивилизации, то ее появление невозможно представить без морских географических открытий, не случайно называемых Великими. Они пробудили средневековый мир от традиционного сонного покоя, подорвали авторитет религиозной картины мира и в конечном счете господство всякого догматического авторитета. Морское путешествие и далее продолжает играть эту подрывную роль, достаточно упомянуть кругосветное путешествие Чарльза Дарвина на корабле «Бигль». Теперь не отдельные народы, а человечество в целом пришло в движение. Как бы мы ни оценивали его последствия, из которых было и остается множество негативных и достойных сожаления, мы продолжаем находиться в его прихотливом и неоднородном потоке.
Эпоха Великих географических открытий, по выражению Карла Шмитта, привела к появлению нового «глобального порядка», противопоставленного всей предшествующей сухопутной — несмотря на наличие прилегающих морей — истории человечества, но при этом учреждающего «первый номос земли», который «основывался на определенном соотношении пространственного порядка твердой суши и пространственного порядка свободного моря и в течение 400 лет был носителем европоцентричного права народов, jus publicum Europaeum»5. Этот номос, порядок, первоначально возникающий и устанавливающийся на суше, отличает ограниченный характер ведущихся войн, основанных на взаимном признании, прежде всего «великих держав», а также «упорядоченно» свободное море, очищенное, насколько это возможно, в XVIII веке от пиратов, олицетворявших предшествующий период «стихийной свободы морей». Система этого порядка начинает приходить в упадок с начала XX века, что приводит к перспективе ничем не ограниченной тотальной войны, фрагментации международного права6 и, так сказать, возрождению морской (пиратской) свободы, которая распространяется теперь как на сушу, так и на воздушное пространство7. Показательно здесь понимание Шмиттом воздушной бомбардировки как дальнейшего развития логики морской осады8. Конец старого порядка, привязанного к номосу земли, Шмитт определяет как своего рода отсутствующее присутствие, свойственное, добавим, и пиратскому модусу существования. Таково «характерное для поведения Соединенных Штатов противоречие, состоящее в их одновременном официальном отсутствии и фактическом присутствии на европейском континенте», которое стало особенно бросающимся в глаза после Первой мировой войны9. Политические и военные реалии как XX, так и XXI века в значительной мере оправдывают пессимистические ожидания Шмитта. Включая, например, новейшую практику захвата морских судов в международных водах, что в рамках одной трактовки международного права выглядит как соблюдение санкций, тогда как в рамках другой предстает как акт пиратства.
Морская периодизация человеческой истории также имеет почтенную историю. Указанный поворот глобального порядка к jus publicum Europaeum включает, согласно Шмитту, также индустриальную революцию, которая равным образом начинает разворачиваться из Англии — страны, которая ранее «отважилась на первый шаг от сухопутного образа жизни к морскому». Эта связь морской стихии и индустриальной цивилизации является «тайной нового номоса земли»10, к разгадке которой, по мнению Шмитта, удалось приблизиться одному-единственному мыслителю — Гегелю. При этом он приводит следующее высказывание из «Философии права»: «Подобно тому как условием принципа семейной жизни является земля, твердая почва, условием промышленности является выводящая ее вовне природная стихия — море»11. Но море играет решающую роль для Гегеля не только при переходе к современному обществу — промышленному и основанному на глобальной торговле, к чему мы еще вернемся. Оно является также ключевым фактором в истории античной средиземноморской цивилизации, а значит, по загадочной формулировке Гегеля, есть «начало и конец всемирной истории, ее восход и закат»:
Средиземное море является соединителем трех частей света и центральным пунктом всемирной истории. Здесь находится Греция, светлая точка всемирной истории. Затем в Сирии находится Иерусалим, центр иудейства и христианства, а к юго-востоку от него лежат Мекка и Медина, родина магометанской веры; на западе находятся Дельфы, Афины, и еще западнее — Рим; на берегу Средиземного моря находятся также Александрия и Карфаген. Итак, Средиземное море есть сердце древнего мира, так как оно обусловливает и оживляет его. Без этого моря нельзя себе представить всемирную историю, как нельзя себе представить древний Рим или Афины без форума, где всё стекалось12.
- Валери П. Взгляд на море // П. Валери. Об искусстве. М.: Искусство, 1976. С. 341–350. Цит. С. 341. ↩︎
- См. наст. изд. с. 39–40. ↩︎
- Валери П. Взгляд на море. С. 343. ↩︎
- Simmel G. Alpenreisen // Die Zeit. Wiener Wochenschrift für Politik, Volkswirtschaft, Wissenschaft und Kunst. 1895. 4. Bd. Nr. 54. S. 22–24. ↩︎
- Шмитт К. Номос земли в праве народов jus publicum Europaeum. СПб.: Владимир Даль, 2008. С. 19. В данном случае мы опираемся на эту обширную работу Шмитта, опубликованную в 1950 году, тогда как Г. Шольц ограничивается небольшой предварительной работой 1942-го с послесловием к ней 1981-го. ↩︎
- «…вместо единого всеобще-беспространственного международного права появилось несколько различных разновидностей международного права, ориентированных на те или иные части света» (Шмитт К. Номос земли. С. 313). ↩︎
- Фредерик Джеймисон так резюмирует эти положения о закате jus publicum Europaeum: «В известном смысле концептуальная несопоставимость законной области международного права (земли) и состояния анархии (моря) становится основанием для пессимистических взглядов Шмитта, считавшего, что англосаксонская „тотальная война“ сначала — с помощью английских пиратов, затем — в результате американского вторжения в Европу, начавшегося после Первой мировой войны, возобладала над старой законопослушной континентальной Европой с ее „справедливыми войнами“» (Джеймисон Ф. Заметки о «Номосе» // Социологическое обозрение. 2009. № 2. С. 17–20. Цит. С. 19). ↩︎
- Шмитт К. Номос земли… С. 470–473. ↩︎
- Там же. С. 293. ↩︎
- Переход от jus publicum Europaeum к «новому номосу» для Шмитта связан с тем, что индустрия и техника перемещаются с земной стихии в морскую, ключевым признаком чего для него является переход всё той же Британии от парусного флота к машинному: «Принципиально важно, на каком именно базисе — либо сухопутного, либо морского существования — возводит человек на Земле посредством техники каркас индустриализированного и технизированного мира. Впрочем, сегодня, кажется, уже можно себе представить, что стихия воздуха поглотит море, а может быть, даже и землю, и что люди превратят свою планету в комбинацию залежей сырья и авианосцев. Тогда будут проведены новые линии, отделяющие друзей от врагов, и на противную сторону обрушатся атомные и водородные бомбы. Но всё-таки мы еще сохраняем надежду, что нам удастся найти царство смысла на земле и миротворцы унаследуют землю» (Шмитт К. Номос земли… С. 19–20). ↩︎
- Гегель Г. В. Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. С. 272 (§ 247). Здесь не место вдаваться в этот вопрос, однако можно заметить, что критика Г. Шольца в публикуемой здесь работе в адрес Шмитта и его трактовки этой формулы Гегеля (см. С. 238) не является вполне убедительной по той причине, что «промышленность» (Industrie) в понимании Гегеля в данном случае не совсем то, вернее, совсем не то, что в понимании Шмитта. Если для Гегеля связь моря и промышленности основана на необходимости буржуазного общества постоянно расширять рынки и создавать колонии (см. его разъяснение в лекциях по философии права: Hegel G. F. W. Philosophie des Rechts. Die Vorlesung von 1819/20 in einer Nachschrift. Hg. von D. Henrich. Frankfurt/M.: Suhrkamp, 1983. S. 199), то для Шмитта это вопрос о перемещении индустриальной технологии в морскую, а затем и воздушную стихию, что вовсе не мог иметь в виду Гегель: первые британские пароходы пересекли Атлантику без использования парусов только в 1838 году, а заметное распространение пароходов начинается во второй половине XIX века. То есть речь идет не о противоречии между ними, а о том, что Шмитт модернизирует Гегеля и вкладывает в его формулировку свой собственный смысл. Зачем он это делает — отдельная герменевтическая проблема. ↩︎
- Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. СПб.: Наука, 2000. С. 133. ↩︎
