Сбежать из истории: зачем нам воображать иные миры? Интервью с Федерико Кампаньей
Недавно в Ad Marginem вышло художественно-историческое исследование итальянского философа Федерико Кампаньи «Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории». Книга, где история Средиземноморья предстает не столько географическим регионом, сколько пространством альтернативных реальностей, где люди в периоды катастрофических событий обращались к воображению как форме поиска более свободного и справедливого порядка, глубокого понимания себя и Другого.
Специально для нашего журнала историк-итальянист Даниил Сушков взял интервью у Федерико Кампаньи. Они поговорили об «иных мирах», не затронутых повествованием Кампаньи, интеллектуальном поиске в эпоху нестабильности и способах воображать и изобретать «иные миры» в современном мире.
Д. С.: По мере чтения я не раз ловил себя на мысли, что эту книгу можно отнести сразу к нескольким жанрам: и к философскому эссе, состоящему из нескольких частей, и к историческому исследованию в русле интеллектуальной истории, и даже к художественному произведению — авторскому пересказу ключевых событий и процессов, происходивших в Средиземноморье на протяжении человеческой истории. Как бы вы сами определили жанр своей книги?
Ф. К.: Если говорить о жанре, я бы назвал свою книгу в сущности приключенческой — в духе романов Эмилио Сальгари1 или рассказов Джека Лондона. Разница лишь в том, что все истории, о которых я пишу, абсолютно реальны.
Д. С.: Руководствовались ли вы каким-то определенным методом при работе над книгой? На мой взгляд, в ней отчетливо прослеживаются конструктивистские черты; невольно вспоминается Хейден Уайт2 и его «литературный» подход к истории.
Ф. К.: Нет, я не следовал какому-то определенному методу, однако на меня повлияла манера Роберто Калассо выстраивать повествование в своих книгах. Речь идет о коротких главах и особом тоне, балансирующем между мифологическим и философским нарративом, выходящим за пределы исторических дистанций. Как отмечал сам Калассо, в секулярную эпоху литература стала убежищем для мифологии. Мне кажется, это справедливо и для философии — особенно в наше во многом антиинтеллектуальное время.
Д. С.: В книге чувствуется не столько заранее выстроенный замысел, сколько особое авторское переживание описываемых событий и восприятия мира в целом. Не могли бы вы рассказать, как возникла идея этой книги? Возможно, ее истоки уходят во время, предшествующее вашему обучению в университете, и связаны с более глубоким личным опытом? Если это так, какие события повлияли на ваше мировосприятие? И как бы вы определили ядро собственной идентичности — остается ли в нем место гностическому?
Ф. К.: Мечта о такой книге возникла у меня еще в детстве. На ее страницах я собрал своего рода «героев», сопровождавших меня на протяжении многих лет, и для меня стало особым, по-настоящему значимым моментом, когда я смог сам рассказать их истории, а не только читать о них.
Что касается гностицизма, это чрезвычайно интересное духовно-философское течение, которому я уделил много времени. Однако я не считаю себя гностиком: мне не близка идея мира как ловушки. Если говорить о философских традициях, с которыми я ощущаю наибольшее родство, я бы назвал неоплатонизм3 и, отчасти, Адвайта-Веданту4 Ади Шанкара5.
Д. С.: В книге вы пишете о том, что с распространением монотеистических религий культурный ландшафт Средиземноморья стал более «тусклым» по сравнению с античностью. При этом создается ощущение некоторого смещения акцентов в пользу ислама как более открытой и толерантной традиции: возникает отчасти идеализированный образ мусульманских обществ, прежде всего Османская империя, где будто бы царили мир и согласие, что, впрочем, представляется исторически дискуссионным. Не могли бы вы уточнить свое отношение к роли христианства и ислама в развитии Средиземноморья?
Ф. К.: Лично я — католик. Однако одна из типично католических черт (в голову приходят, например, великие уроки Иезуитов) заключается в желании познавать и уметь ценить даже то, что не является непосредственно «нашим». Исламский мир породил некоторые из абсолютных вершин человеческой мысли, например, философскую систему Ибн Араби6 или учение персидского философа-шиита Муллы Садра7. Здесь также процветали некоторые общественно-политические системы, которые были крайне толерантны для своего времени, например, Османская империя и мусульманская Андалусия в эпоху своего расцвета. Я думаю, что эти факты сложно отрицать.
В то же время и христианство, и ислам, а в последние десятилетия и иудаизм порождали социальные контексты и интеллектуальные направления, которые я лично оцениваю крайне критически. Как правило, это происходило в моменты утраты ими собственного мистического измерения, когда религия сводилась к сугубо социальному дискурсу, а религиозная мысль — к буквальному толкованию. Иными словами, когда речь шла не о духовном возвышении мира, а о стремлении подчинить его логике власти.
Д. С.: Возникновение модернового мышления, концепции наций и национализма рассматривается Вами как негативный аспект человеческого развития, поскольку он оставляет место под солнцем лишь для гигантов, не оставляя места «цветущему множеству», малому по размерам, но более яркому и богатому. Вместе с тем, формирование национальных государств обычно интерпретируется как органичный процесс сборки сообществ, которые начинают ощущать себя единым организмом, формируя культурные и социальные формы, возникающие не без синкретичных сплавок. Можно ли тогда назвать его неизбежным стремлением к тому самому платоновскому Единому? Если всё же это не так, то какую альтернативу, пусть и фантастическую, вы могли бы себе представить?
Ф. К.: Национализм по определению не ведет к неоплатоническому единению душ. Нации формируются через различие, а не через объединение (как, в частности, показывает Карл Шмитт).
Мне кажется, единственным разумным горизонтом развития политических форм является создание глобальной структуры, в рамках которой всё человечество могло бы совместно обсуждать общие проблемы — от экономики и экологии до необходимости разоружения и фундаментальных экзистенциальных вопросов, общих для каждого человека.
Знамена же, как правило, не служили ничему иному, кроме как отправке людей на массовую смерть.
Д. С.: Говоря о ностальгии, вы делите ее на ностальгию как проект и как проекцию, относя первое к политическим консерваторам. Получается, что вы выступаете против попыток воплощения образов прошлого в реальности. Но это крайне сужает площадь соприкосновения воображаемого и реального? Не получается ли, что всякие попытки политического воплощения воображаемого контрпродуктивны? Ведь в этом случае левые идеи — социализм и коммунизм — ничем не отличаются от консерваторов всех мастей.
Ф. К.: Идеи равенства не являются политическими. Они представляют из себя предполитическую необходимость.
Я вижу это так: жизнь в «феноменальном мире»8 всегда является жизнью внутри некоей фикции. Поскольку «мир каждого» — это иммерсивная и интерактивная фикция, ее можно справедливо определить как «игру». Наша жизнь в мире, технически говоря, является ролевой игрой. Далее все игры, чтобы функционировать, требуют, чтобы всем конкурирующим участникам был предоставлен равный доступ к ресурсам и возможностям. Все игры прерываются, если кто-то получает травму и предполагают правила честной игры [fair play]. Все игры заканчиваются, как только игрок начинает воспринимать их настолько всерьез, что перестает распознавать их как просто игру. Все игры не производят «реальных» результатов (деньги, выигранные в Монополии, не являются настоящими), поскольку единственное, что в мире реально — это удовольствие игроков. Иными словами, игроки реальны, игры, в которых они участвуют, — фикции; люди реальны, миры — воображаемы.
Поэтому либертарный коммунизм, соединенный с индивидуалистическим анархизмом, — это не политические проекты, а фундаментальные условия, при которых люди могут «играть в мир» не будучи поглощенными им. А уже внутри той или иной игры мы сможем решать, как управлять вещами и отношениями в ту или иную политическую форму. Однако без этой предполитической основы, какая бы политика ни была, так и остается суеверием и плохой игрой [bad play].
Д. С.: Можно ли сказать, что легендарные тайные общества Нового времени, такие как масоны, иллюминаты и розенкрейцеры являются фрагментами мистериального мышления, сохранившегося со времен Античности?
Ф. К.: И да, и нет. Разумеется, да, если рассматривать их как движения, явно вдохновленные античными мистериальными культами. И нет, если сравнивать трансцендентную глубину античных мистерий, направленных на спасение вечной души, с куда более приземленными целями большинства масонских лож и подобных им организаций, сводящимися, как правило, к завоеванию власти в аристократическом смысле.
Д. С.: Как бы вы описали концепцию «средиземноморского воображения»? Привязано ли оно к конкретному региону или оно имеет примордиальное, архетипическое свойство?
Ф. К.: Оно обладает скорее архетипическим, чем географическим измерением. Средиземноморье огромно: если смотреть на его зону взаимного влияния, оно простирается как минимум от Индии до Карибского бассейна.
Но то Средиземноморье, о котором говорю я — это не территория, а метод: метод, согласно которому можно избежать Истории через изобретение альтернативных миров; избежать Общества через дезертирство; и даже избежать смерти через философское просветление.
Д. С.: Одним из запомнившихся мне эпизодов стала «прогулка» по коридорам воображения с Кристиной Кампо в качестве проводника. Сразу вспоминается Данте и Вергилий, и вы, подобно Великому Флорентийцу, помещаете в эти коридоры персонажи, имеющие важное значение для «иных миров». Многие из них, например, К. Г. Юнг, Р. Генон, М. Элиаде знакомы российскому читателю. Кого бы из «проводников» вы могли бы посоветовать российскому читателю из тех, кто, по вашему мнению, наиболее важен и первостепенен?
Ф. К.: Благодарю вас за сравнение с великим флорентийцем, хотя, разумеется, я не считаю, что заслуживаю его.
На мой взгляд, одной из ключевых фигур является Роберто Калассо9 — причем не только благодаря его текстам (мне сразу приходят на ум «L’Ardore», «Il Rosa Tiepolo», «La Tavoletta dei Destini», «Il Cacciatore Celeste»), но, возможно, прежде всего благодаря его издательской работе.
Я бы предложил обратить внимание на исторический каталог издательства Adelphi10, на аннотации, написанные Калассо к книгам (часть из них собрана в «Cento Lettere a uno Sconosciuto»), а также на его издательскую концепцию, изложенную в небольшой работе «L’Impronta dell’Editore»11. Калассо, на мой взгляд, был подлинным гигантом, в котором соединялись дух Альдо Мануцио12 и Пико делла Мирандола13.
Д. С.: В завершении книги вы оставили читателя на распутье, где те должны выбрать, продолжить жить как прежде или отправиться к новым источникам воображения. Какие пути «бегства от истории» вы практикуете сами и какие сегодня кажутся вам наиболее перспективными? Кого можно взять в проводники современному человеку?
Ф. К.: Прошу меня простить, но было бы неразумно с моей стороны отвечать на ваш первый вопрос. Пути бегства от Истории, которые практикуются, должны оставаться тайной, пока человек жив, или же разделяться лишь с небольшим кругом друзей. Это, в определенном смысле, нулевая степень эзотеризма.
Что касается второго вопроса, предлагаю держать в уме старое буддийское наставление: «Если встретишь Будду на дороге — убей его». Нам не нужны живые проводники, которым можно было бы довериться, за которых можно было бы голосовать или перед которыми можно было бы преклоняться. Скорее нам следует думать о том, как стать мастерами — пусть даже только самих себя.
- Эмилио Сальгари (1862–1911) — итальянский писатель, автор исторических и приключенческих романов, действие которых разворачивается преимущественно в экзотических регионах Юго-Восточной Азии, Индийского океана, Карибского бассейна и Дикого Запада. Самые известные произведения — истории о пирате Сандокане и цикл о «Черном корсаре». ↩︎
- Хейден Уайт (1928–2018) — американский историк и теоретик культуры, один из ключевых представителей так называемого «лингвистического поворота» в гуманитарных науках. ↩︎
- Неоплатонизм — философское направление, возникшее в III веке н. э. и развивающее идеи Платона в метафизически и мистическом ключе. В центре неоплатонизма находится учение о Едином — первооснове всего сущего, которая находится за пределами бытия и мышления. Наиболее влиятельным представителем считается Плотин, чьи труды были систематизированы его учеником Порфирием. Позднее неоплатонизм повлиял на христианскую, исламскую и еврейскую философию, а также на ренессансную мысль. ↩︎
- Адвайта-Веданта — одна из школ индийской философии, которая учит, что в основе всего существует единая реальность — Брахман. Согласно этому учению, человеческое «Я» и этот абсолют, в сущности, не различаются, а ощущение множественности мира является результатом иллюзии восприятия. Цель человека, в этой логике, заключается в углублении понимания внутренней единой природы реальности, что, по традиции, должно привести к духовному освобождению. ↩︎
- Ади Шанкара — индийский философ и религиозный реформатор VIII–IX вв., один из самых влиятельных мыслителей в истории индуизма, систематизировавший учение Адвайта-Веданта. ↩︎
- Ибн Араби (1165–1240) — арабский суфийский мыслитель, один из самых влиятельных философов мистической традиции ислама. Автор учения о «единстве бытия» в исламе, согласно которому вся реальность является проявлением единого божественного начала. Мир при этом не отделен от Бога, а представляет собой различные формы его раскрытия. ↩︎
- Мулла Садра (1571–1636) — персидский ученый и мыслитель, объединивший в своем учении идеи неоплатонизма, перипатетиков и исламских мистиков-суфиев. ↩︎
- Также «мир явлений». ↩︎
- Роберто Калассо (1941–2021) — итальянский писатель, эссеист и издатель. Основатель издательского дома Adelphi. ↩︎
- Издательство, созданное Роберто Калассо в 1962 году в Милане. Известно тем, что публикует тщательно отобранную интеллектуальную и художественную литературу: философию, классические тексты, эссеистику и важные произведения мировой литературы в высококачественных переводах и с особым вниманием к редакционной культуре. Считается одним из самых престижных издательств Италии. ↩︎
- Русский перевод «Искусство издателя» опубликовано в Ad Marginem в 2017 году. ↩︎
- Альдо Мануцио (1449–1515) — итальянский издатель и гуманист эпохи Возрождения, один из самых влиятельных фигур в истории книгопечатания. Сыграл ключевую роль в сохранении и распространении классического наследия Античности, сделав книги более массовыми и удобными для чтения. ↩︎
- Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494) — итальянский философ эпохи Возрождения, один из самых ярких представителей ренессансного гуманизма. Известен прежде всего «Речью о достоинстве человека», в которой утверждал, что человек не имеет заранее заданной природы и может сам формировать себя, подниматься к высшему духовному состоянию или опускаться ниже, в зависимости от собственного выбора. ↩︎
