Я. С. Друскин — заумный спаситель
Яков Друскин, собрание сочинений которого было издано при поддержке Музея ОБЭРИУ, известен как участник круга «чинарей» — но то, как на протяжении всей своей жизни он продолжал работать с интеллектуальным наследием своих единомышленников, известно в гораздо меньшей степени. Чтобы восполнить эту лакуну, мы попросили искусствоведа, куратора и арт-критика Екатерину Андрееву написать о Друскине — и прояснить, насколько большую и самобытную работу он проделывал уже после смерти Хармса, Липавского и других обэриутов.
Разные языки дают возможность ощутить отличия функций спасателя и спасителя: в русском это различение выражено заменой всего одной буквы. Меняется гласная и вместе с ней смысл от профессионального действия переходит к чудесному явлению: спаситель — тот, через кого миру явлено чудо спасения, кто не только процессу причастен, но и напрямую связан с источником спасительной силы. Яков Семенович Друскин был именно спасителем, то есть человеком-явлением, проводником чуда в мир. Это чудо, сформулированное Михаилом Булгаковым в утверждении, что «рукописи не горят», потребовало от Друскина многолетних нечеловеческих усилий, и ему несомненно помогла философская природа его ума, нацеленность на бескомпромиссный поиск истины в бытии. Истина в его время являлась истиной спасения бытия — спасения Всего в зоне неуклонного железного ничтожения. Влекомый этой истиной спасения жизни-в-творчестве своих друзей Даниила Хармса и Александра Введенского, Друскин в первую блокадную зиму перешел по льду Неву в самом широком месте, спустившись у Петропавловской крепости и взобравшись на берег в районе Литейного моста, а потом преодолел этот же маршрут уже с архивным чемоданом, который он далее увез в эвакуацию. Опять-таки: тогда все везли хоть что-то, меняемое на еду, а он взял лишь неразменные рукописи, которые потом вернул в Ленинград и годами «пристраивал» их сначала в умы редких представителей следующих поколений, потом же, в конце жизни, последним актом в Публичную библиотеку. Он спас уникальную петербургскую традицию возвышающей бессмыслицы или зауми, восходящую к Плотину, к романтизму («Всё во мне, и я во всем»); через Николая Лосского ведущую к Михаилу Матюшину (расширенное смотрение) и непосредственно к чинарям (иероглиф Липавского, цисфинитное Хармса, звезда бессмыслицы Введенского, равновесие с небольшой погрешностью Друскина).
Эту традицию стало принято воспринимать всерьез относительно недавно — в 1970-е в редких случаях, в целом же с 1990-х, и до сих пор ее значение лишь приоткрыто. Она связана с известной аббревиатурой ОБЭРИУ, где смысловые буквы Р И отвечают за «реальное искусство». Понятно, что «реальное искусство» полемично направлено против других реальностей и реализмов 1920-х: сначала — конструктивизма и пролетарского искусства с их утилитарностью, потом в 1930-е против социалистического реализма с его идеологией. В чем собственно та реальность, за которую отчаянно боролся Друскин и готов был терпеть лишения, чтобы только она не канула в лету? Мы знаем, что и в самом ОБЭРИУ была дискуссия о том, что понимать под реальностью в ее заумных формах, в том числе и поэтических. Друскин был всегда в этих спорах на стороне двух поэтов-мыслителей: Введенского и Хармса. Неслучайно основные специалисты в науке о литературном авангарде ОБЭРИУ — Жан Филипп Жаккар и Корнелия Ичин считают Друскина первым истолкователем творчества обоих гениев. В течение послевоенных десятилетий он продолжал размышлять и писать о феномене их искусства и мысли, соединенном с его жизнью и мышлением. Сопоставляя антикоммуникацию Эжена Ионеско с бессмыслицей Введенского, он показал разницу между процессом простого отрицания и таким отрицанием, которое вносит в акт коммуникации, его обнуляя, некое иное содержание. Свое рассуждение Друскин обосновал на различении в теологии подобосущего и единосущего. В первом случае речь идет о сходстве (правдоподобии), во втором — о возможности слияния несходного, в том числе об истинном тождестве знака и означаемого:
«Первое из этих учений пыталось рационально обосновать соединение несовместимого, второе, требуя наиболее глубокого объединения вплоть до отождествления того, что для нашего ума несовместимо, утверждало тайну, то есть алогичность подобного объединения. Понятия подобосущности (правдоподобия) и единосущности могут быть применены к постулату истинности, то есть к соответствию текста контексту. Это соответствие может быть подобосущным, то есть правдоподобным, или единосущным. Вот, что я под этим понимаю: соответствие текста контексту осуществляется в соответствии слова или слов тому, что эти слова обозначают»; далее Друскин полагает, что такое явление возможно в некоторых сакральных текстах и жизненных состояниях, а также в музыке, и Введенский «хотел, чтобы поэзия производила не только словесное чудо, но и реальное»1.
Друскин уверен в том, что «разумное» правдоподобие не может обеспечить истинного слияния с реальностью, тогда как алогичная единосущность «не равносильна невозможности», о чем пишет Введенский в «Серой тетради»2. Сам Введенский в первой половине 1930-х, после испытаний ареста и ссылки, видел в своей поэзии «словесное чудо», которое все же не девальвируется от того, что раскрывается в материи слова: «Поэзия производит только словесное чудо, а не настоящее. Да и как реконструировать мир, неизвестно. Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, что до меня никто не делал. Этим я провел как бы поэтическую критику разума — более основательную, чем та, отвлеченная. <…> И у меня основное ощущение бессвязности мира и раздробленности времени. А так как это противоречит разуму, то, значит, разум не понимает мира»3. Именно заумная поэзия, питавшая философию Друскина, вбирающая в себя алогизм и абсурдность мира, способна представить этот мир и поэтому наделена высшим смыслом.
Аналогично идеям Леонида Липавского, который употреблял понятия «бессмыслица», то есть обычное отсутствие смыслов, и «иероглиф», то есть заумный образ-знак, смысл, которого буквально сложен из нескольких и раскрывается переменно4, Друскин видел два типа бессмыслицы: звездный и простой. В дневнике 23 мая 1967 года он записал: «Если бы не было бессмыслицы, жизнь была бы лишенной смысла, бессмысленной, плоской. Введенский — звезда бессмыслицы. Кьеркегор — абсурд, парадокс. Апостол Павел — безумное Божие: крест — соблазн для воли, безумие для разума; кто хочет быть мудрым в веке сем, будь безумным. Это безумие, звезда бессмыслицы — тайна, чудо и создает в жизни несколько планов, тогда жизнь имеет тайный, чудесный смысл. Когда в искушении или унынии не видишь звезды бессмыслицы, видишь только один план жизни — естественный, одну плоскость и жизнь становится плоской, бессмысленной»5. Говоря о плоскости, Друскин указывает на противоположное свойство «звезды бессмыслицы»: она возникает в финале «Кругом возможно Бог», и мы узнаем, что она — «одна без дна», бездна — иероглиф немыслимого и такой же немыслимой надежды на спасение, благодаря бездонности.
Высшее проявление реальности и высшее заумное чудо единосущности Друскин видел в том, что слово стало плотью. Архив Хармса он спасал именно потому, что в это чудо верил. И действительно случилось то, что в общепринятом тогда порядке вещей не должно было произойти: слова Введенского и Хармса, и самого Я. С. Друскина, при жизни полностью отрешенных от читателей, стали спустя пол века плотью книг. Теперь лишь немногие говорят, что эта плоть не жива и не наделена волей открывать нам наш мир.
- Друскин Я. С. Коммуникативность в стихах и прозе Александра Введенского // Введенский А. Всё. / Сост. А. Герасимовой. М.: ОГИ, 2010. С. 362-363. ↩︎
- Там же. С. 366. ↩︎
- Липавский Л. Разговоры // Липавский Л. Исследование ужаса. М.: Ad Marginem, 2005С. 323. ↩︎
- Ср. определение заумного слова у Крученых 1923 года: «В заумном слове — всегда части разных слов (понятий, образов), дающих новый ʺзаумныйʺ (не определенный точно) образ» (Крученых А. Откуда и как пошли заумники? // Крученых А. К истории русского футуризма. Воспоминания и документы. М.: Гилея, 2006. С. 303). ↩︎
- Друскин Я. Перед принадлежностями чего-либо. Дневники. 1963-1979. СПб.: Академический проект, 2001. С. 266. ↩︎
