«Ежели вам глаза суждено скормить воронам,

лучше если убийца — убийца, а не астроном».

Иосиф Бродский

Если верить автору «Теории дрона», то титульный «персонаж» его книги – одно из самых парадоксальных изобретений в известной нам истории человечества. Одновременно воплоще­ние его давней мечты и реинкарнация худшего из кошмаров. Он доводит до логического завершения тенденцию, которой «вдохновлялась» вся история войн, и при этом радикально изменяет наши представления о добре и зле. Откуда такое вни­мание к техническому устройству, которое, разумеется, играет определенную роль в нашей жизни, но при этом его влияние, в представлении обывателя, пока несопоставимо с цифровыми технологиями или генной инженерией? Грегуар Шамаю дает на него вполне убедительный ответ: дрон является не просто «устройством» или «летательным аппаратом», а наглядным свидетельством «дронизации» не только и не столько техники, сколько социальных и политических отношений.

В чем его парадоксальность? Дрон, если пользоваться привыч­ной для западной традиции лексикой, является «оксюморо­ном» – сочетанием несочетаемого. Он обеспечивает полную видимость и притом надежно скрывает власть, которая его использует. Он является «совершенным» орудием под контролем человеческих операторов, но недалек тот час, когда он ревратится в робота, направляемого искусственным интел­лектом. Он нарушает привычные отношения стихий: действуя по большей части в воздухе (хотя ведутся активные разработки подводных, наземных и даже подземных дронов), он изменяет наше представление об ограничениях земной и водной поверхно­сти. Он стирает границы между войной и миром: задуманный как инструмент «вечного мира», он на практике приводит к ойне, которая не имеет конца. Боевые дроны представляются их сторон­никами как самое «гуманное» оружие, когда-либо созданное человечеством, хотя на официальном языке американских воен­ных они буквально называются unmanned устройствами, что в данном контексте можно перевести как «рас-человеченные». Наконец, дрон становится проблемой для целого ряда наук, делая относительными не олько политические и географи­ческие, но и дисциплинарные границы.

При этом не стоит сомневаться: перед нами не просто «теория», а именно философия дрона. Разумеется, в книге идет речь о технической генеалогии, антропологии, психопатологии, геополитике, юриспруденции и «военной этике» дрона. Но для всех этих дисциплин дрон настолько проблематичен, что они вынуждены вступать в область неясного и нерешенного, то есть – философствовать. И здесь Шамаю делает единствен­но верный стратегический выбор: он встречает превосходящего числом и оснащением противника в бутылочном горлышке междисциплинарной двусмысленности. Дрон не решает старые противоречия, а «делает невозможным функционирование име­ющихся у нас категорий до такой степени, что делает их непри­годными к использованию» (с. 124). Шамаю убедительно демон­стрирует, насколько уязвимы позиции сторонников всевозрастающей дронизации общества.

«Теория дрона» является попыткой теоретического синтеза аргументов сторонников и противников использования боевых дронов, хотя она не ограничивается вопросами стратегии, права и военной этики. Именно эта трансверсальная перспектива, если использовать излюбленное выражение французских постструктуралистов, выделяет эту книгу среди многочисленных работ, посвященных дронам.

Разумеется, книга Шамаю была далеко не первой попыткой проанализировать эффект «дронизации» современной войны и современного мира. В 2009 году выходит работа Питера Уоррена Сингера (не путать с австралийским моральным философом Питером Альбертом Дэвидом Сингером) «Wired For War» [1], неожиданно ставшая бестселлером и отправной точкой небольшого издательского бума литературы о дронах в следующем десятилетии. Если один из создателей дрона Predator называл его первый израильский прототип «Моисеем дронов», то Сингера в каком-то смысле можно назвать отцом-ос­нователем «популярной дронологии» [2]. Это не столько теорети­ческая или философская, сколько футурологическая работа, которая помещает дроны в более широкий контекст грядущей революции военных технологий. Financial Times назвала «Отправленных на войну» нон-фикшн книгой года, восторженные отзывы на нее высказывали тогда еще братья Вачовски, а руководство всех видов американских вооруженных сил поместило в список рекомендованной литературы.

На начало десятых годов приходится пик мобилизации против­ников «красы и гордости американского военпрома». Медея Бенжамен, одна из основательниц антивоенного движения Code Pink, публикует своего рода «черную книгу» американских боевых дронов [3]. С критикой выступают многие влиятельные интеллектуалы: от известного теоретика справедливой войны Майкла Уолцера (взгляды которого подробно разбираются в книге) до патриарха постмарксистской политической филосо­фии Этьена Балибара [4]. Адвокаты дронов также не сидят сложа руки: Брэдли Джей Строузер, преподаватель этики в американ­ских военных академиях, выведенный в «Теории дронов» как весьма одиозный персонаж, выпускает сборник статей, посвященных этическим проблемам «дистанционного убий­ства». Если книга Шамаю является своего рода «суммой» критических аргументов против боевых дронов, то в сборнике под редакций Строузера [5] можно найти самые разнообразные доводы в пользу их широкого применения.

«Теория дрона» впервые вышла на французском в 2013 году, в самый разгар «великого спора о дронах». С тех пор она была переведена на множество языков и получила немало хвалебных отзывов [6]. Работа Шамаю не является в чистом виде ни политиче­ским манифестом, ни анализом военно-технических возможно­стей боевых дронов [7], хотя уделяет достаточно внимания каждому из аспектов. Он пытается построить свою собственную перспек­тиву «дронизации» современного общества, в которой история наук и технологий сочетается с метаморфозами политических институтов. Шамаю молодой (р. 1976), но уже достаточно плодо­витый автор: «Теория дрона» стала его третьей книгой, в которой развиваются темы его предыдущих исследований. Его дебют — «Презренные тела» (2008) — шокирующее описание апологии экспериментов над живыми людьми во имя прогресса науки, с которыми выступали лучшие умы своего времени (от Дидро до Пастера) [8]. Вторая работа Шамаю – «Виды охоты на челове­ка» (2012) [9] посвящена появлению нового «секуритарного» диспозитива, позволяющего под предлогом борьбы с террориз­мом производить внесудебные расправы или задержания подозре­ваемых лиц вне зависимости от юрисдикции. Французское выра­жение «сhasse à l’homme» (и аналогичное ему английское «manhunt») изначально является достаточно нейтральной поли­цейской терминологией и означает погоню или розыск, а точ­нее – «активную фазу разыскных мероприятий». Однако Шамаю подчеркивает типологическое отличие технологической «охоты на человека» как от войны, так и от полицейских операций прошлого. Наконец, его работа «Неуправляемое общество», вышедшая в 2018 году [10], посвящена генеалогии неолиберальной деконструкции общества всеобщего благосостояния. Одним из характерных для нее процессов, по мнению Шамаю, является дронизация политических отношений.

* * *
Итак, Шамаю настаивает, что техническая эволюция дронов неотделима от их политической генеалогии. Первые «дроны», напоминает он, были всего лишь компактными радиоуправляе­мыми авиамоделями, которые американская армия использовала в качестве мишеней во время артиллерийских учений. Они не просто издавали специфическое «жужжание» (в англий­ском слово «drone» является ономатопеей), но и, подобно шмелям в живой природе, были символом непостоянства и неподлинности. Уже в середине тридцатых годов американ­ский инженер Владимир Зворыкин задумывается о дистанцион­но управляемых «летающих торпедах», оснащенных телекамерами и способных выполнять боевые задания. На идею их создания его натолкнули тревожные новости из Японии: Императорская армия задолго до начала Тихоокеанской войны начала подготовку пилотов-смертников. Зворыкин одним из первых оценил военно-технический потенциал эскадрилий камикадзе, которые, по сути, представляли собой первую попытку создания высокоточного оружия и в дальнейшем стали элементом хорошо продуманной стратегии. Зворыкин, относи­тельно недавно эмигрировавший из революционной России, успел прочно усвоить американские ценности и делал категори­ческий вывод: «мы с трудом можем себе представить, что подоб­ные методы будут внедрены в нашей стране», поэтому «мы должны использовать наше техническое превосходство, чтобы решить эту проблему» (с. 98). Для достижения схожего эффекта один из изобретателей телевидения предлагал устано­вить камеры на дистанционно управляемые «воздушные торпе­ды». Таким образом, в межвоенную эпоху появляется первая формулировка того, что в дальнейшем ляжет в основу идеологии американского демократического мессианизма. По утверждению Шамаю, это противопоставление по-прежнему актуально:

Сегодня мы снова сталкиваемся с этим антагонизмом между камикадзе и дистанционным управлением. Атаки смертников против атак призраков. Это противоположность прежде всего экономическая. Она противопоставляет тех, кто располагает капиталом и технологиями, тем, у кого для сражения нет ничего, кроме собственного тела. Двум этим материальным и тактиче­ским порядкам соответствуют два порядка этических –– этика героического самопожертвования, с одной стороны, этика жизнеутверждающего самосохранения – с другой (с. 99).

Вопреки доводам современных апологетов дронов, Шамаю показывает, что они являются не просто противоположностью террористов-смертников, а в некотором смысле их «звез­дой-близнецом». Но если самурай без колебаний выбирал кратчайший путь к смерти, то боевые дроны растягивают его до бесконечности.

Как это часто бывает в истории техники, проект от его практи­ческой реализации отделяет значительный срок. Технико-такти­ческая генеалогия боевых дронов вкратце такова: довоенные проекты «радиоуправляемых самолетов» и «летающих торпед» не получают развития, о беспилотных устройствах вспоминают во время Вьетнамской войны, когда возникает необходимость создавать ложные мишени для советских ракет «земля-воздух». После ее окончания программу вновь закрывают, но несколько образцов достается израильским военным, которые разрабаты­вают прототип того, что может считаться современным дроном. Израильская армия успешно использует дроны во время Ливан­ской войны как в качестве отвлекающих мишеней для сирий­ских ПВО, так и для разведки. ВВС США, с содроганием вспо­миная об огромных потерях авиации во Вьетнаме, запускает программу разработки дронов-разведчиков, которые хорошо проявляют себя во время натовской интервенции в Косово. Незадолго до вторжения в Афганистан высказывается идея оснастить их противотанковой ракетой Hellfire. Именно в этот момент, замечает Шамаю, Predator становится в полном смысле «хищником»: боевые дроны «взмывают над полем боя».

Постепенно дрон становится «оружием мечты» – идеальным орудием экспансии «демократического милитаризма» нового типа. Его апологеты разворачивают целую кампанию для того, чтобы сделать боевой дрон «краеугольным камнем американ­ской стратегии». Таким образом, использование дронов – «охотников-убийц» не ограничивается тактическим и оператив­ным уровнем, а определяет глобальную стратегию. Впрочем, как показывает Шамаю – и это один из главных тезисов книги, – дронизация является не просто военной, но и полити­ческой, юридической, экономической и даже, если можно так выразиться, антропологической стратегией.

Адвокаты дрона используют разнообразные стратегии защиты, лучшая из которых – наступление. Дрон, говорят они, исклю­чительно точное оружие, сопутствующие потери от его приме­нения минимальны, по этой причине он является оружием «гуманным». Он позволят воевать без потерь в своем лагере и даже без объявления войны. Он максимально мобилен, а пото­му эффективен в борьбе с негосударственными образованиями и партизанскими отрядами. Он значительно дешевле классиче­ской авиации и крылатых ракет, не говоря уже о наземных операциях. Наконец, пилоты дронов не являются хладнокровны­ми убийцами, уничтожающими противника на расстоянии без малейшего риска, они переживают сильнейший эмоциональ­ный стресс и должны считаться настоящими солдатами. Одним словом, дрон – идеальное оружие для лидеров демократических стран, ограниченных при принятии решений как политически (население западных стран не приемлет высоких потерь и негативно относится к открытым вторжени­ям), так и экономически (военный бюджет требуется согласовать с парламентами). Технический прогресс против фанатизма, гуманизм против варварства. Выбирай ювелирную точность, выбирай превентивные удары, выбирай мобильность и гибкость, выбирай войну без потерь. Выбирай жизнь.

Шамаю проводит настоящее эрратологическое исследование этой аргументации, последовательно указывая на категориаль­ные ошибки, классические софизмы, подмену понятий и типично «иезуитское оправдание» средств за счет целей. При этом «Теория дрона» ни в коем случае не сводится к «метафизическим прениям» – книга прекрасно документирована и принципиаль­но передает прямую речь действующих лиц. Минимизация сопутствующих потерь оказывается весьма отдаленной перспек­тивой, «гуманное оружие» в процентном отношении уничтожает больше нонкомбатантов, чем «классическая» авиация и артиллерия. Дрон сохраняет именно «наши» жизни, а не жизни гражданского населения «освобождаемых» стран, хотя их стра­дания являются главным оправданием «гуманитарных интервен­ций». Атаки при помощи дронов противоречат постулатам классической антиповстанческой стратегии, которая предполага­ла завоевание «умов и сердец» населения, озлобляя его и «бросая в объятия» радикальных группировок. В представлении местного населения она является продолжением старой колониальной стратегии, что подтверждает анализ опыта Британской империи и Франции. Предполагаемая дешевизна дистанционной войны, по всем законам рынка, стимулирует спрос, то есть заставляет правительство покупать все больше БПЛА. Видимое отсутствие риска и радикальное сокращение репутационных издержек снижают порог принятия решений о начале «маленьких» и, предположительно, победоносных войн, что в итоге приводит к сражениям на всех фронтах одновременно. Наконец, психологи не фиксируют у пилотов дронов типичных симптомов PTSD – «посттравматического стрессового расстройства», столь типич­ного для «классических» участников боевых действий. Как резюмирует Шамаю, раздутая армейскими пресс-службами тема «переживаний» пилотов дронов, которым приходится убивать, не подвергая себя риску, является в буквальном смысле «крокодиловой слезой». Которая, как известно, необходима этим рептилиям, «чтобы лучше переварить свою жертву» (с. 122).

Сто лет назад страдания солдат, одновременно являвшихся акторами вооруженного насилия и его жертвами, их умышлен­ное «расчеловечивание» и «брутализация» были в центре паци­фистского и феминистского дискурсов. Сегодня, как показывает Шамаю, они используются для убеждения общественности в том, что операторы дронов – не палачи и хладнокровные убийцы, а такие же солдаты, что и их «товарищи» на поле боя. Что за семантический, перцептивный и аксиологический сдвиг необходим, чтобы «общественность» поверила в это в условиях, когда «Война, какой бы асимметричной она ни была раньше, становится абсолютно односторонней. То, что ранее казалось войной, превращается в кампанию по истреблению» (с. 18). Необходима, утверждает Шамаю, ни больше ни меньше «переоценка всех ценностей», но не в ницшеанском, а в ровно противоположном смысле. «Старый идол» риска и героического самопожертвования заменят стерильные категории «элимина­ции», «смертельных кубов» и аномического поведения. Грязную работу закончит армейский оруэлловский новояз: «трусость – это храбрость», «жестокость – это гуманность», «сиюминут­ный эффект – это стратегия».

Возможно, задается вопросом Шамаю, спровоцированный использованием боевых дронов «кризис военного этоса» вообще не имеет прямого отношения к войне в традиционном понимании и является всего лишь «чудовищным злоупотреблением языком»? Чем в таком случае являются атаки при помощи дронов? Разновидностью law-enforcement – правового принуждения? Но оно ограничено куда более жесткими правовыми рамками: дроны не производят арестов и не зачитывают подозреваемым их права. Охотой? Орудием «государственного терроризма»? Спецоперацией? Осуществлением легитимного права государства на самооборону? Именно так оценивает Израиль свою программу «целевых убийств», но, как показывает Шамаю, израильские «танато-тактики» [11] отличаются от глобальной «танато-стратегии», которую разрабатывают эксперты, работающие на армию США. Уже сегодня большая часть ударов не базируется на разведданных в классическом смысле и не связана с идентифи­кацией конкретных лиц, это так называемые удары по «сигнату­ре». Если поведение определенной группы лиц кажется подозри­тельной экспертам, анализирующим видео с дронов, в сочетании с их активностью в сетях и звонками, они могут превратиться в «легитимные мишени» ударов с воздуха. Самое главное, теперь они лишены конкретной географической привязки: так называе­мые kill box – «кубы смерти» или зоны свободного огня –– могут быть установлены где угодно. Когда война превращается в охоту по всему миру, враг становится добычей, которая «везде носит с собой компактный и подвижный ореол зоны личной враждебно­сти» (с. 65). Дрон в определенном смысле упраздняет само поня­тие «боя» и «комбатанта», делая бессмысленным традиционный принцип «избирательности» вооруженного насилия. Из чего вполне логично следует, что государственный суверенитет перестает быть фундаментальной категорией международного права. Не допускающие «королевской охоты» на своей террито­рии государства делятся на «провалившиеся» (в случае их еспособности противостоять «террористам») и государства-сообщники (укрывающие их на своей территории).

Было бы наивно полагать, что столь мощный «технико-тактиче­ский» диспозитив останется исключительно орудием «гибридных войн» в странах третьего мира. В определенном смысле главный вопрос «Теории дрона» состоит в том, что меняет всевозрастаю­щая «дронизация» в отношении собственных граждан со стороны государств, которые принято называть демократическими. Во-первых, предполагаемая неуязвимость (или крайняя степень асимметрии) армий вторжения западных стран уже привела к тому, что «поле боя» переносится на их территорию, не говоря уже о том, что многие участники «вражеских сетей» являются их собственными гражданами. Поэтому само нахождение подо­зреваемых или «потенциально опасных лиц на их территории не исключает установления временного куба смерти в Париже или Лондоне [12]. Во-вторых, классический паноптизм дисципли­нарных обществ, описанный Фуко [13], требовал дорогостоящих архитектурных решений, тогда как дронизированный паноптизм, куда больше заслуживающий этого имени, при довольно ограниченных расходах позволит следить как за любым участком пространства, так и за отдельными лицами в режиме 24 часов в сутки. Он будет вписан в новый правовой режим, когда любое «аномальное» поведение можно будет фиксировать подобно нару­шениям правил дорожного движения [14], при этом нанодроны нового поколения будут выполнять функцию «судебных секрета­рей». История дрона, напоминает Шамаю, это «история глаза, ставшего оружием» (с. 16). Уже поставлены на крыло первые образцы полицейских дронов, оснащенные (пока) нелетальным оружием. При этом объем накопленной информации уже сегодня невозможно ни ранить, ни обрабатывать при помощи человече­ских операторов, эти функции неизбежно будут автоматизирова­ны и в будущем переданы искусственному интеллекту [15]. Который, воскрешая в памяти все научно-фантастические дистопии о восстании машин, вскоре может получить в своераспоряжение армию безупречно «этичных» летальных роботов.

В политическом смысле боевые дроны призваны решить клас­сическую проблему так называемого протекционистского сувере­нитета, принципы которого сформулированы еще Гоббсом. Суверен защищает жизнь граждан и их имущество в мирное время, одновременно требуя ими пожертвовать, когда существо­ванию самого государства угрожает опасность. Современный «либерально-секуритарный» суверен с его демонстративным отказом от «этики героического самопожертвования» не может требовать того же, не впадая в противоречие. Ответом на него становится дрон: «Умереть за Родину –– это было прекрасно, но еще прекраснее убивать за нее, тем более что теперь она избавляет нас от необходимости платить за это высокую цену» (с. 114). Но обязанность граждан подвергать свою жизнь риску приводила к тому, что в республиках, как показывал Кант, решение о начале войны принималось принципиально иначе, чем в абсолютных монархиях, и было важным сдерживающим фактором кровопролития. В ситуации, когда «умирают только враги», вопрос начала асимметричных войн в некотором смысле перестает быть политическим. «Налог на кровь», введенный в условиях мировых войн и борьбы империй, в соответствии с классической формулой, давал гражданам право на представи­тельство в вопросах его использования. С отменой всеобщей мобилизации и дронизацией вооруженных сил граждане больше не обязаны его платить. Но вместе с этим они теряют свое право голоса и превращаются в подданных «государства-дрона», который больше не нуждается в их «презренных телах» для обственной защиты.

* * *
Автора «Теории дрона» можно было бы упрекнуть во всеядно­сти (столь не свойственной французским социальным мыслите­лям) и желании объять необъятное, если бы этот масштабный теоретический срез не был концептуальным «обнажением приема». Шамаю видит свою цель в предоставлении «дискур­сивных инструментов» в распоряжение тех, кто хочет противо­стоять политике дронизации современного общества.

Предложенные им темы можно развивать в самых разных направлениях, в том числе в критическом ключе. Так, за шесть лет, прошедших с момента первой публикации книги, стало вполне очевидно, что американские боевые дроны скоро перестанут быть эксклюзивным оружием западных стран и едва ли могут быть использованы против сильного противника без «традиционных» видов вооружения [16]. Наконец, во время работы над русским пере­водом данной книги американские ударные дроны торжественно вошли в большую политику вместе с заявлением МИД РФ о том, что их использование является нарушением договора о ДРСМД [17].

Важно помнить, что намеченные Шамаю векторы дронизации общества являются лишь одним из возможных сценариев будущего. Один из наиболее важных политических выводов «Теории дрона» состоит в том, что процесс «автоматизации не является автоматическим». Возможно, «государство-дрон» является идеалом технократического крыла неолиберальной мысли, но для того, чтобы его построить, по-прежнему требуют­ся «презренные тела» граждан и их политическая воля. А ей сегда можно найти самое разное применение, ведь, как завещали нам борцы с тиранией машин из будущего: «The future is not set, this is not faith but what we made ourselves» [18].

1 Что можно перевести на русский примерно как «Подключенные квойне»: Singer Peter W. Wired For War: TheRobotics Revolution and Conflict in the 21st Century. New York: Penguin, 2009.

2 Более ранние попытки философ­ского осмысления феномена дистанци­онной войны можно найти в работах Поля Вирильо (Virilio Paul. Guerre et cinéma I — Logistique de la perception, Paris: Ed. de l’Etoile, 1984) или Эммануэля Деланда (Delanda Emmanuel. War in the Age of Intelligent Machines, New York: Zone Books, 1991.

3 Benjamin Medea. Drone Warfare: Killing by Remote Control, New York: OR Books, 2012.

4 См.: https://www.liberation.fr/debats/2015/11/16/sommes-nous-en-guerre_1413920

5 Strawser Bradley Jay (ed.). Killing by Remote Control: The Ethics of an Unmanned Military, New York: Oxford University Press, 2013.

6 См., например, отзыв Латура: Latour Bruno. Face à Gaia. Paris: La Découverte, 2015. P. 322.

7 О технических аспектах см. новейшую работу: Scharre Paul. Army of None: Autonomous Weapons and the Future of War, New York: W. W. Norton & Company, 2018.

8 Chamayou Grégoire. Corps Vils. Paris: La Découverte, 2008. Именно в этом смысле стоит понимать фразу об удалении «презренных тел» из кокпита дистанционно управляе­мых устройств (с. 22).

9 Chamayou Grégoire. Chasses à l’homme, Paris: La Fabrique, 2013.

10 Chamayou Grégoire. Société ingouvernable, Paris: La fabrique, 2018.

11 Этому вопросу посвящены рабо­ты Эяля Вайцмана, см. библиографию.

12 Ср. резонанс, вызванный предполагаемой утечкой с заседания по безопасности, во время которого Хиллари Клинтон, на тот момент госсекретарь США, якобы интересова­лась у подчиненных, нельзя ли при помощи дрона ликвидировать основателя «Викиликс» Джулиана Ассанджа. О характерной истории этой «цитаты-зомби» см.: http://nymag.com/intelligencer/2016/10/no-clinton-didnt-say-she-wanted-to-drone-strike-assange.html

13 См.: Фуко М. Надзирать и наказывать / пер с фр. В. Наумова под ред. И. Борисовой. М.: Ад Маргинем, 2019.

14 Ее прообразом многие аналитики считают внедряемую в Китае «систему социальных креди­тов», к которой уже начинают присма­триваться правительства западных стран. См.: https://www.handelsblatt.com/today/politics/big-data-vs-big-brother-germany-edges-toward-chinese-style-rating-of-citizens/23581140.html?ticket=ST-1183340-THbscs64aXSs62H09ZGy-ap5

15 При этом весь процесс принятия решений человеческими операторами дронов, находящимися в некоем подобии виртуальной реальности, принципиально изменяется. Для его анализа Шамаю предлагает концепт «прагматического соприсутствия», см. прим. 10 к главе «Убивать на рас­стоянии». См. также: Bousquet Antoine. The Eye of War The Military Perception from the Telescope to the Drone, Minneapolis: University of Minnesota Press, 2018.

16 Об ограниченности территории «охоты на человека» см. критические замечания Хью Гастерсона: Gusterson Hugh. Drone: Remote Control Warfare, London: MIT Press, 2015. P. 147–148.

17 При этом, по сообщениям офи­циальных лиц, впервые подобные пре­тензии были высказаны в 2001 году: «Важно понимать, что мы долгие годы проявляли беспрецедентное терпение в отношении очевидных нарушений ДРСМД со стороны США. В частно­сти, проблемные вопросы, связанные с американскими ракетами-мишенями и ударными беспилотниками, мы первые обозначили перед США еще в 1999 и 2001 годах». http://www. mid.ru/web/guest/foreign_policy/news// asset_publisher/cKNonkJE02Bw/content/ id/3562299

18 «Будущее не определено. Нет судьбы, кроме той, что мы творим сами» (англ.). ― Цитата из фильма Джемса Кэмерона «Терминатор 2. Судный день». ― Примеч. ред.

Сообщение Евгений Блинов «Философия дрона: инструкция для сборки» появились сначала на Ad Marginem.

Глава 1. Как смотреть на себя

Селфи и глобальное большинство

Сейчас, в эпоху изменений, категории идентичности подвергаются пересмотру и создаются заново. Сегодня, утверждает теоретик гомосексуализма Джек Халберстам, «строительные блоки человеческой идентичности, придуманные и закрепленные в прошлом веке — то, что мы называем полом, расой и классом — настолько радикально изменились, что вдалеке уже можно различить отблески новой жизни». Мы можем увидеть эти отблески, например, в селфи. Когда обычный человек принимает позу, в которой, как ему кажется, он выглядит наиболее привлекательно, он берет на себя роль художника-как-героя. Каждое селфи — это перформанс, где мы играем человека, которым хотели бы казаться. Селфи переняло эстетику механизированного производства изображений у постмодернизма, а потом приспособило ее для глобальной интернет-аудитории. Мы встречаемся с современной новой визуальной культурой как в онлайне, так и в наших взаимодействиях с технологиями в реальности. Теперь наши тела одновременно находятся и в сети, и в реальном мире.

Некоторые считают новую культуру цифрового перформанса проявлением самовлюбленности и дурного вкуса. Однако куда важнее понять, что она новая. Единственное, что мы знаем наверняка о молодежной урбанизированной глобальной сети — это то, что она будет часто и непредсказуемо видоизменяться, используя форматы, которые могут казаться бессмысленными для старших поколений. Селфи — это, с одной стороны, новый, преимущественно визуальный, формат цифрового общения. С другой — это первый формат, принятый новым глобальным большинством, и вот это действительно важно.

Селфи как явление зародилось после появления хорошей фронтальной камеры в iPhone 4 в 2010 году, после чего быстро подтянулись и остальные производители телефонов. Теперь можно было делать селфи на улице или со вспышкой, и при этом кадр не перекрывало световое пятно, как было на фотографиях, снятых в зеркале, которые были самым ходовым товаром в социальной сети MySpace во времена ее расцвета, то есть с 2003 по 2008 год. Сейчас под селфи понимается фотография вас (или включающая вас), которую вы сделали сами, держа камеру на вытянутой руке. Появился закрепившийся визуальный словарь стандартного селфи. Селфи выглядят лучше, если сняты с верхней точки, а модель смотрит в камеру, приподняв голову. Обычно, главное на фотографии — это лицо, при этом есть риск состроить дакфейс (Duck Face), если слишком вытягивать сложенные трубочкой губы. Перестараетесь, слишком сильно втянете щеки, и, вуаля, — дакфейс. В таких вот позах заново создается наш глобальный автопортрет.

Несмотря на название, вся суть селфи — в социальных группах и коммуникациях внутри них. Большую часть этих фотографий делают молодые женщины, в основном тинейджеры, и по большей части они предназначены для того, чтобы их увидели друзья. В проведенном для сайта SelfieCity анализе исследователь медиа Лев Манович показал, что во всем мире большую часть селфи делают женщины, и иногда эти показатели зашкаливают, как, например, в Москве, где женщины делают 82 % всех селфи (SelfieCity). Затем эти фотографии распространяются в социальных кругах, которые с большой вероятностью состоят в основном из женщин, вне зависимости от сексульной ориентации. Как на протяжении долгого времени доказывали критики из сферы моды, (гетеросексуальные) женщины одеваются для других женщин в той же мере, что и для мужчин, то же самое можно сказать и о селфи. Некоторые предполагают, что примат привлекательности свидетельствует о том, что селфи по-прежнему находится под воздействием мужского взгляда. В своих интервью профессор социологии Бен Аггер утверждает, что селфи — это мужской взгляд, распространяющийся в виде вируса, принявшего форму игры, которую он называет «встречайся и случайся». Наряду с этим не менее очевидны тренды на #uglyselfies (#уродскиеселфи) и на показ нетрадиционных селфи. В силу природы этого медиа, один человек может просмотреть лишь очень ограниченное количество из общего числа созданных селфи, и даже тогда ему потребуется немалое количество дополнительной информации, чтобы составить четкое мнение об увиденном.

Когда формат селфи стал популярным, в СМИ поднялся морализаторский гвалт (Agger 2012). Типичный комментарий от диктора CNN Роя Питера Кларка: «Наверное, истории „селфи“ нужно искать в таких понятиях как эгоистичный, эгоцентричный, нарцисс, центр вселенной, зеркальный зал, в котором каждое отражение — твое»1. На страницах Esquire романист Стивен Марш пошел еще дальше: «Селфи — это мастурбация на свой воображаемый образ, и я совершенно не хочу сказать этим ничего дурного, напротив — только хорошее. Вы делаете это, когда захочется. Это отличная разрядка». Эти метафоры слегка искажают суть. Нарцисс провел жизнь, глядя на свое отражение, но он не делал своих изображений для других. Самое главное в селфи, нравятся они вам или нет, — это возможность ими поделиться. Многие селфи знаменитостей, как, например, фотография в обнаженном виде, которую опубликовал журналист Херальдо Ривера, были встречены с презрением. На личностном уровне селфи может понравиться одним друзьям и не понравиться или даже вызвать насмешку у других. Это не мастурбация. Это приглашение выразить свое отношение к тому, что вы создали, и вступить в визуальный диалог.

Если верить цифрам, то происходит нечто существенное. В одной только Великобритании в 2013 году каждый месяц в интернет выкладывали 35 миллионов селфи. К середине 2014 года Google сообщил, что каждый день в мире публикуют 93 миллиона селфи, это более 30 миллиардов селфи в год. В своем анализе фотографий, опубликованных на сайте SelfieCity, исследователь медиа Элизабет Лош выделила четыре технические особенности селфи. Во-первых, все эти фотографии сделаны с близкого расстояния. Можно было бы воспользоваться автоспуском, но люди предпочитают этого не делать: крупный план — это часть селфи. Селфи показывает, что наши тела теперь вовлечены в цифровую сеть и взаимодействуют с ней. Использовать пульт или таймер, значит создать дистанцию между телом и сетью. В результате устройство, с помощью которого делают селфи, зачастую оказывается в кадре. Такой зеркальный эффект достаточно редко встречается в живописи и традиционной фотографии, но в селфи он не кажется чужеродным. Аналогичным образом, в селфи часто используются фильтры, вроде тех, которые предоставляет Instagram, то есть созданные не самим фотографом.

Лош видит в этой «авторской обработке» с помощью готовых инструментов заимствование из области традиционного авторского творчества, где решение относительно итогового изображения было весьма существенным. Таким образом она приходит к выводу, что машины начинают видеть за нас, используя часто недоступные нашему пониманию предустановки для формирования нашего восприятия1. Как мы видели в примере с Дюшаном, это не такая уж новость. Даже в профессиональной среде классический фотожурнализм был предопределен настройками на камере Leica, в результате чего на фотографиях появился четкий передний план и размытый фон. Таким же образом насыщенные цвета и глубина резкости современных камер Canon серии G установили визуальный ориентир для полупрофессиональной фотографии. Селфи отличает масштаб происходящего. Когда Дюшан экспериментировал с полученным механическим путем изображением, об этом знал лишь узкий круг его знакомых. Механизированный взгляд айфона, по данным Apple на март 2014 года, использовали уже 500 миллионов человек, и каждые три дня компания продавала еще один миллион новых устройств.

На самом деле если говорить о содержании, то есть два типа селфи. Первый — это перформанс для вашего социального круга в сети. Селфи знаменитостей, вроде тех, что делает Ким Кардашьян, предназначены для поддержания и расширения их узнаваемости. Селфи знаменитостей — это продолжение практики использования стоп-кадров из кинофильмов и рекламных снимков, которые якобы созданы изображенной на них звездой. Получив по рассылке письмо от «Барака Обамы», никто ведь не думает, что президент написал его своей рукой, так и знаменитости не позируют наугад. И президент, и знаменитость, без сомнения, играют некую контролирующую роль в производстве такого продукта, но это всего лишь спланированная форма перформанса. Селфи куда более широко распространено (хотя это и не очевидно для тех, кто не вовлечен в происходящее напрямую), как форма сетевого общения через такие приложения, как Snapchat.

Мы часто слышим предостережения о том, что интернет навсегда сохраняет информацию, поэтому глупая или эротическая фотография в Facebook может стоить вам стипендии или работы. И хотя немногие задокументированные случаи, которыми мы располагаем, свидетельствуют о том, что людей в основном увольняют за оскорбительные отзывы о нынешних работодателях, в одном опросе 2013 года 10 % респондентов в возрасте от 16 до 24 лет утверждали, что лишились работы из-за постов в интернете. В результате многие стали размещать свои фотографии в приложениях вроде Snapchat, чтобы пользователи интернета не смогли их найти после удаления. Как только вы открыли «снэп»*,1у вас есть десять секунд, прежде чем он автоматически удалится. Частота использования снэпов выросла с 200 миллионов в день в июне 2013 года до 700 миллионов в день в мае 2014-го. В год получается более 250 миллиардов снэпов, просмотренных только адресатами. Пользователи могут отправлять снэпы друзьям лишь выборочно и, в отличие от электронной почты или Facebook, Snapchat сообщает, просмотрел ли ваш друг отправленный ему снэп и сделал ли он с него скриншот. Собственная реклама Snapchat (см. выше) отражает целевую аудиторию приложения, состоящую из молодых женщин (наверное, не удивительно, что в данном случае это в привычном понимании слова привлекательные белые блондинки). Они снимают снэп, на котором будут запечатлены вдвоем, и предназначен он, по всей вероятности, их друзьям.

Snapchat также позволяет отправлять сообщения, делиться информацией и поддерживать общение. Для многих молодых людей снэпы заменили посты в Facebook, совсем как в случае с Facebook, вытеснившим когда-то MySpace. Для нас интерес заключается не в конкретной платформе, а в появлении нового медиа для визуального общения посредством телефонов, которые все реже и реже используются для вербального общения. Селфи и снэпы — это цифровые перформансы с использованием усвоенного визуального словаря, в котором есть обозначения и для импровизации, и для провального выступления. Сетевые культуры усиливают визуальную составляющую и отходят от речи.

Одновременно со Snapchat появился Vine — шестисекундное видео сообщение. Vine кажется логичным решением для людей, которые при просмотре видео на YouTube хотят сразу перейти к «самому соку». Казалось бы, за шесть секунд не соскучишься. Однако через какое-то время все «вайны» начинают казаться одинаковыми — спортивные подвиги, проделки домашних питомцев и других животных и якобы смешные несчастные случаи. Есть также пользователи, которые очень ловко делают из вайнов короткие фильмы, и, конечно же, корпорации, неизбежно использующие их для создания рекламы. Vine был куплен Twitter, и в этом есть своя логика. Сообщение длиной в 140 знаков теперь дополняется шестисекундным видео.

Сегодня мы видим, как цифровой перформанс наших «я» становится формой общения. Визуальные изображения насыщены информацией, что позволяет успешным перформансам, будь то одиночная фотография или короткое видео, выразить гораздо больше, чем обычным текстовым сообщениям. Селфи, как и его подвиды типа Snapchat, стало первым визуальным воплощением диалога нового глобального большинства с самим собой. Разговор этот быстрый, насыщенный и наглядный. Поскольку селфи продолжает богатую историю автопортрета, в той или иной форме оно, вероятно, еще долго будет формировать наш взгляд на человека. Селфи показывает, что сегодня глобальная визуальная культура стала частью повседневной жизни миллионов и что ее отправная точка — это перформанс, которым мы создаем наш собственный «образ».

Сообщение Селфи и глобальное большинство: отрывок из книги Николаса Мирзоева «Как смотреть на мир» появились сначала на Ad Marginem.