книгоиздание - Ad Marginem

Александр Иванов о книгоиздании и культуриндустрии

1 1 — Wed, 19 Apr 2023 16:44:26 +0000

Публикуем интервью издателя Ad Marginem Александра Иванова для журнала «Практики и Интерпретации». Номер был посвящен теме потребления, поэтому разговор шел о книге как продукте, издании Делёза стотысячным тиражом и как журнал «Афиша» изменил практику чтения.

Беседовала Екатерина Максимова.

— Александр, можно мы начнем разговор о потреблении с ревизии стереотипов об отечественном книжном рынке? Экспансия нонфикшн, запрос на «тотальную искренность», онлайн-чтение — пока все верно? Какие там еще процессы сегодня происходят?

Да, с экспансией нон-фикшн понятно: книга перестает быть центральным медиумом, у нее множество конкурентов в зоне воображения, образного, эмоционального мышления — кино, видео, компьютерные игры, социальные медиа. Все это бьет в первую очередь по фикшн, по вымыслу. Мне кажется, главное изменение мирового глобального рынка произошло в конце 90-х, когда на смену бестселлерам пришли мегаселлеры.

Одним из первых мегаселлеров был «Гарри Поттер» — и это не просто количественный взрыв продаж копий. Это новая роль книги, которая выступает теперь локомотивом целой индустрии развлечений, построенных на ее сюжете. Кино, мерч, игры, соцсети — весь этот огромный рынок работает на книгу. Заработки Джоан Роулинг от этого рынка к концу нулевых составили около двух миллиардов фунтов. Писательница стала равна большой корпорации.

— А как вы к самой книжке относитесь? С массовой популярностью понятно, но ведь столько интеллектуалов призывают читать ее как сакральный текст.

Я отношусь к ней как к объективной реальности. Как к дождю. Я честно пытался читать одну из частей, но не справился. Совсем я плохой специалист по этой литературе. Мне социологический феномен этого романа гораздо интереснее его поэтики. Мегаселлер — симптом невиданного даже для Адорно и Хоркхаймера расцвета Kulturindustrie.

Другой симптом культуриндустрии мы наблюдаем в работе так называемых книжных критиков и кинокритиков — бедных людей, чья профессия приводит к тому, что они разучиваются читать книги и смотреть фильмы.

Я не буду называть имен, но это касается большинства наших сегодняшних критиков. Индустрия диктует необходимость обозревать все новое и новое кино, все новые и новые книги. А для того чтобы всерьез читать, ты должен замедлиться, попасть в ситуацию, когда тебя трогает то, что Лакан называл означающим, которое ничего, кроме себя, не обозначает. Это чтение в смысле наслаждения, а не в смысле культурного удовольствия — оперирования культурными кодами.

— Да, известные критики соревнуются в соцсетях: я за последнюю неделю
прослушал 15 книг, а я 20. Это как доблесть профессиональная обсуждается. Кстати, вот это «не читаю, а слушаю книги», как-то на практику чтения влияет?

Ну, если вы полноценный субъект культурной булимии и вам за неделю нужно потребить 20 книг, это возможно только в том случае, если вы что-то едите глазами, а что-то ушами. Для этого поверхностного выхватывания впечатлений нужно задействовать все каналы. Технически это работа на пределе, а значит, вы автоматически начинаете очень высоко ценить собственные переживания. Посмотрите, современных критиков мало волнуют хитросплетения сюжета и чудеса поэтики, зато очень волнуют собственные переживания.

Терминальная версия этого явления — литературные инфлюэнсеры и инфлюэнсерки, книжные блогеры и блогерки, которые сегодня действительно делают погоду на книжном рынке. В соцсетях книга попадает в новое поле — ее не читают, ее показывают: под цвет обложки подбирается одежда, цвет волос, маникюр и прочее. И понятно, что эти люди — евангелисты не книги, не автора и даже не «книжного продукта», а собственных эмоций и переживаний — то есть самих себя.

Нон-фикшн в этом контексте гораздо более востребован именно из-за своей связи с эстетически не опосредованным переживанием. Здесь реализуется огромное количество графомании под маркой докьюфикшн, автофикшн — все эти «Записки потерявшего жену/мужа/руку/собаку/смысл жизни». Это тоннами вываливается на потребителя и потребляется на ура, потому что интерес к территории субъективного переживания, травматического опыта огромный. Современная экономика навязывает нам эмоциональность как продукт, как ценность. Наши эмоции — и это так и есть — это новая нефть, они стоят больших денег. Эмоциональная компонента любого потребления сегодня очень легко монетизируется через понятные бихевиористские стратегии: нас ловят на наших поведенческих реакциях и стереотипах и делают потребителями огромной массы ненужного, избыточного — еды, парфюмерии, искусства, книг, гаджетов.

Мартин Хайдеггер в «Черных тетрадях» говорит о современной ему эпохе, что в ней доминируют две группы ценностей. Первую он называет Machenschaft — махинации — это культура, которая очень высоко ценит менеджерско-управленческие качества в человеке, способность устраивать дела и решать проблемы. Вторая — это культ переживаний, эмоций, которые являются дополнением к таланту устраивать дела. Фактически он описывает природу дигитальной экономики: цифровые технологии, социальные сети, онлайн-маркетинг ловят нас на эмоциях и как потребителей, и как политических субъектов, и как субъектов вкуса.

— А когда, по-вашему, закончилось это настоящее чтение? «Афиша» эпохи Ценципера, критики вроде Данилкина, — это настоящая критика?

Я скептически отношусь к форматной книжной критике, но Данилкин — критик уникальный. С одной стороны, он совпал с расцветом культуриндустрии, и поэтому книгу помещал в тот формат потребления, который, собственно, и был создан журналом «Афиша». То есть книга потреблялась как новые кроссовки или музыкальный альбом. Но при этом Лев удивительным образом сохранил в себе способность читать, он действительно очень чувствительный к наслаждению чтения. Это видно и по его собственным книжкам о Ленине, Гагарине, Проханове. Кстати, книгу о Проханове — «Человек с яйцом. Жизнь и мнения Александра Проханова» — он у нас издавал. Как критик Лев мне многое подсказал. Помню, я сопротивлялся, а он настоял (и оказался абсолютно прав), чтобы я прочитал Орхана Памука. Я пошел у него на поводу, прочитал «Черную книгу», «Снег» и, конечно, в итоге согласился с тем, что это большой писатель.

Мне кажется, оценка чтения всегда связана с каким-то точечным наслаждением, это как эрогенная зона: сначала вы ее с трудом находите, потом мгновенное наслаждение, потом оно как-то быстро смазывается, и у вас остаются только трудноуловимые — «непроизвольные» — воспоминания. Критики, чувствительные к наслаждению чтения, на вес золота. Мне, например, очень импонирует Анастасия Завозова — блестящая переводчица и очень тонкая, пристальная читательница. Но она — исключение. Доминируют те, кто страдает то ли булимией, то ли анорексией — они потребляют огромное количество книжного фастфуда и извергают на нас его полупереваренные остатки вместе с фрагментами собственных «впечатлений». Ужасная работа, просто ужасная.

— Давайте вернемся к нон-фикшн. Это ведь не только «автофикциональная
графомания», как вы это почтительно называете. Расскажите про хороший нон-фикшн.

Для меня это одно из самых классных чтений. Высокий нон-фикшн, в котором есть качества художественной прозы. Как правило, с точки зрения жанра, это мемуары, дневники, застольные беседы. И научная, особенно гуманитарная литература — сегодня ее вполне можно отнести к нон-фикшн. Тридцать лет назад нормальным считалось, что ученый не должен быть писателем, пусть пишет скучно и неинтересно. Даже если он занимается интересными сюжетами, его задача сделать их скучными, это часть его научного этоса. Но с нулевых годов в Америке и в Европе многие гуманитарии стали именно что писать, все отправились на курсы creative writing. И вот жутко скучные, практически нечитаемые диссертации, которые сотнями печатались в университетских издательствах, вдруг стали по-настоящему интересным чтением.

Мы издаем современных философов. Дэвид Гребер, например, антрополог, но при этом он самый настоящий писатель, с выраженным авторским стилем. Или, вот, мы издали книгу американки китайского происхождения Анны Левенхаупт-Цзин «Гриб на краю света. О возможности жизни на руинах капитализма». Это история про довольно популярный в Японии гриб мацутакэ — о том, как он растет в зонах былой промышленной активности, на выжженной земле, на какихто руинах заводов, фабрик — одним словом, на руинах капитализма. Этот ландшафт описан ею в духе антиутопии. Мацутакэ при этом — довольно дорогой гриб, японцы дарят его в специальных лаковых коробочках в знак особого почтения, в частности, в знак примирения после ссоры. Стоить он может десятки тысяч долларов. Еще одна наша книжка — «Как мыслят леса: к антропологии по ту сторону человека» Эдуардо Кона — по сути, это полевое исследование, но это жутко увлекательная книжка. Профессор-антрополог в Южной Америке исследует антропобиоценозы — как человек живет в окружении своих сородичей, а также зверей, растений, камней, рек и прочих стихий. Он рассказывает, как все эти сущности создают собственный семиозис, собственный знаковый мир, который говорит с собой и с нами на особом языке — с помощью треснувшей ветки дерева или ночного лая гиены. Короче, дико романтично и при этом совершенно научно.

— Вы спускаетесь в метро? Что о читательских практиках говорят ваши «полевые исследования»? Обращаете внимание на то, что там люди читают?

Регулярно спускаюсь и вижу, что в последнее время люди читают какую-то катехизическую литературу — Псалтирь, например.

— Видимо, пришло время. А один из наших собеседников сказал, что в метро, прямо как в известном советском фильме, по-прежнему читают Ремарка.

Да, это любопытно. Ведь статистически так и есть. Ремарк и Оруэлл — традиционные лидеры продаж. С Оруэллом все понятно, причина притягательности антиутопии лежит на поверхности. А вот с Ремарком, мне кажется, немного сложнее. Тогда, в 60-е, в первую пору его популярности, он совпал с появлением советского экзистенциализма, всей этой эстетики оттепели, когда одиночество стало ценностью, раньше ценным был только коллективный человек. А почему он популярен сегодня, я не до конца понимаю. Да, он беллетрист, отличный сюжетостроитель и при этом не какой-то выдающийся мастер языка. Но тему экзистенциального одиночества он ухватил отлично. Видимо, есть запрос на освоение одиночества — не на страдание от него, а на такую игру в одиночество, когда представляешь себя героем фильмов нуар, одиноко шагающим по городу. Опыт окультуренного, прирученного одиночества?

— Возможно. Александр, а нишевая литература как сегодня живет? Скольким людям в нашей стране интересно читать о грибе мацутакэ? В смысле, сколько примерно читателей у Ad Marginem по вашим оценкам?

Мы не делаем собственные социологические замеры. Но есть косвенные знаки. В благополучные допандемийные времена в Москве было два больших книжных события — Московская международная книжная ярмарка и ярмарка Non/fiction, которую мы с коллегами придумали в конце 90-х. На Non/fiction, когда она проходила в ЦДХ, в среднем за 5 дней ярмарки было максимум 40–45 тысяч посетителей, а на ММКЯ бывало и 70 тысяч. Но с одного квадратного метра на Non/fiction книг покупалось в 4–5 раз больше, чем на ММКЯ. То есть искушенность, качество читателей другие. Вот то же самое и с нашей аудиторией — наша аудитория не количественная, а качественная. В социологии есть не только количественные замеры, но и характеристики качественных параметров группы. Любят, например, говорить, что Советский Союз был самой читающей страной в мире. Статистически это не так. Но в каком-то качественном смысле, в смысле популярности и ценности чтения, это действительно так и было. У каждого из нас есть такой опыт, он в любой точке мира работает, когда, например, заходишь в магазин одежды и понимаешь: это мое. То есть все, что здесь продается, ты хотел бы купить. Близкое тебе понимание удобства, красоты, качества, стиля полностью воплощено в цветах, материалах, моделях. И с книгами так же. Издатель за нас совершил выбор: авторов, дизайна обложки, названия, которые сразу цепляют. Все это собралось в одном месте, и мы понимаем, что это — наше.

Теперь можем считать. Все издательства начинают новый тираж с 1,5–3 тысяч экземпляров. 5 тысяч уже означают, что у издателя очень высокие ожидания. Обычно один экземпляр читают 3–4 человека. То есть тираж умножаем на 3–4. Получается, что в среднем примерно от 10 до 15 тысяч человек в России знают про новинку издательства Ad Marginem, а общее количество наших читателей составляет, я полагаю, шестизначную цифру.

— Можете назвать самую коммерчески успешную книгу Ad Marginem?

Любимая порода книг у всех издателей — это лонгселлеры. Не просто бестселлеры, а те, которые поднимаются на высокий уровень и долго-долго на нем держатся, постоянно доиздаются. У нас есть с десяток таких книг. Скажем, «Благоволительниц» Литтелла мы издаем уже 11 лет, и каждый год допечатываем по 3–5 тысяч экземпляров. При этом любопытно, что лонгселлеры аккумулируют очень разную аудиторию. И часто не совсем или совсем не нашу. Например, книжка Жиля Делёза «Кино». Если честно, ее совершенно невозможно читать неспециалисту. Она написана беспощадным, самым настоящим делёзианским языком. Но это такая красивая, такая толстенная книга, такие магнетические слова там на обложке — «Жиль», «Делёз» и «Кино», что в социальных сетях то там, то тут мелькают молодые dandy с изысканным платочком в нагрудном кармане и нашим томом Делёза в руках. Нет, серьезные любители французской философии ее тоже покупают.

— О непопадании в читательский запрос вы часто рассказываете в связи
с вышедшим из-под контроля успехом Сорокина — тогда вы просчитались и «недопечатали». Наверное, обратных примеров гораздо больше. Поделитесь самым выдающимся.

Конечно, это очень часто бывает. Но самый мощный эпик фейл был у нас с книгой известного музыканта Олега Нестерова, лидера группы «Мегаполис». Олег вдруг решил, что он писатель, и с нашей помощью издал роман «Юбка» — историю из жизни предвоенной Германии. Формально это художественная проза. И я вам честно скажу, отличить литературу от графомании чрезвычайно сложно. Неграфоман может писать как будто неумело, даже немного коряво. Как мой любимый писатель Николай Лесков, например. Возьмите его первый роман под названием «Некуда», вы получите впечатление абсолютной графомании. Но и это не отвечает на вопрос, почему нам было не издать Нестерова тремя тысячами?

— Харизмой вас взял? Какой был тираж?

Похоже. Но на самом деле это история про то, как нельзя слушать ничьих советов. Наслушались мы советов о том, как Нестеров разлетится, и издали 20 тысяч. Продали до сих пор от силы 5 тысяч. А в 2017 году мы переиздали очень важную для ХХ века, особенно для гуманитарной сферы, книгу Ханны Арендт Vita Activa. Вот здесь уже никаких советов, здесь моя личная дурацкая интуиция мне нашептала. Раз на книжных сайтах за бешеные деньги продают старое издание «Vita Activa» 2000 года, то уж пять тысяч эк-земпляров мы точно продадим. Смотрите, прошло уже пять лет, и мы только подбираемся к продаже трех тысяч. Оказывается, в таком количестве Ханна Арендт не нужна.

Но эти просчеты — такая рутина, совершенно будничная часть любой издательской работы. Тот же роман «Благоволительницы» был издан в Нью-Йорке огромным издательством Random House сразу тиражом в 50 тысяч экземпляров. Знаете, сколько продали? Три тысячи. Просто в The New York Times вышла разгромная рецензия на роман — мол, зачем нам грязные признания убийцы-эсэсовца. У нас тоже были подобные реакции на этот роман. Один мой знакомый обозреватель написал крайне негативный отзыв — мол, автор занимает позицию зла, это не критика зла, а манифестация зла. А там действительно есть этот механизм, работающий по принципу романа XIX века — когда изображается чудовище, но изображается так подробно, с таким вниманием, что к сотой странице ты начинаешь ему сочувствовать, хотя делать этого категорически нельзя, он же исчадие ада. Но на нас, как вы понимаете, негативные отзывы никак не отразились. Потому что мы вне территории огромного рынка, где действуют свои законы. Мы там побывали всего несколько месяцев с Сорокиным. И нам не понравилось. Про законы большого издательства хорошо рассказывает один мой приятель. Он писал для такого издательства роман. Ему сказали: вычеркните или перепишите все любовные сцены. Знаете, почему? Оказывается, в романе для массового рынка нельзя говорить о сексе иронично. Секс на продажу не может быть смешным. Все понятно, классическая бульварная литература заканчивается сексом как наградой, это очень серьезный акт, он не может быть смешным. Да уж, свои законы. Слава богу, мы таким законам никогда не следовали.

— История Ad Marginem начинается в 1993 году. Сегодня те времена вспоминают или как «лихие 90-е», или как опыт уникальной свободы, интеллектуальной в первую очередь, с культом нахлынувших со всех сторон больших идей и больших имен. «Интеллектуалы 90-х любят повторять слова Барт и Деррида», — иронизирует Вадим Руднев в своем «Словаре». Так и было? Что это было за время?

У меня есть одно странное воспоминание-картинка из эпохи 90-х. В Институт философии в Москве приехал Жак Деррида — он идет по коридору, а впереди него, пятясь задом, группа молодых аспирантов-философов, восторженно облепивших мэтра. Смотрят на него как на мессию, ничего вокруг не видят и методично отодвигают своими задами идущего навстречу мэтру знатока античной философии Татьяну Васильеву. А та смотрит на все как на какой-то балаган. Правильно смотрит, элемент балагана во всем этом был. У Болтански и Кьяпелло в «Новом духе капитализма», есть понятие «культурный делец»: торговец приезжает в провинцию продавать модные тренды, но он продает не столько товар, сколько само время: его новизну, скорость. И здесь это было — задыхающийся восторг провинциалов перед новым. Но было и много живого, искреннего. Приехал Деррида, и вот в разговоре с ним тогда решили, что русская «перестройка» — это и есть «деконструкция».

Жак Деррида в Москве. Фото: Герман Виноградов

Сам интерес к постмодерну, который во всем мире уже начинает угасать, во всяком случае пик его остался в 80-х, приходит в Россию вместе с новой реальностью. Как объяснительная модель он невероятно подходит к нашей ситуации. И первый президент, и первые миллионеры, и торговцы с клетчатыми сумками — все это постмодернисты. Все они живут в мире, где старый закон перестает действовать, а новый еще не сформирован. Все оказываются на территории, которая не имеет четких правил, не имеет означаемого. Это был период, который отлично понял один из героев старой французской сцены — маркиз де Сад. У него есть эссе под длинным названием «Французы, еще одно усилие, если вы желаете стать республиканцами». Это «одно усилие» — выбросить за борт любой закон. По Саду, закон — причина виновности всех: еще не совершив преступления, все виновны по той причине, что действует универсальный моральный закон. А русский мыслитель Василий Розанов называл такие моменты временем, «когда начальство ушло». В общем, нужен был постмодернизм, потому что нужна была рефлексия хаоса.

— С какой невероятной бизнес-стратегией, позволившей все эти эпохи пережить, философ, исследователь Флоренского подался в издательский бизнес? Репутация Ad Marginem для многих связана с интеллектуальной провокацией. Это и была ваша бизнес-стратегия?

Нет. И моя работа научная, и задача издательства была попыткой соединить осмысление происходящего с тем, что Фуко назвал генеалогией. Этим всегда занимался Валерий Подорога, а я многое взял от него. Когда мы говорим о современном искусстве, например, для нас очень важно, что современное искусство не вырастает напрямую ни из классического искусства, ни из искусства модернистского, а формируется по другой генеалогической ветке — из традиции политического активизма, городских субкультур, маргинальных интеллектуальных и литературных практик. И в 90-е многие оказались в ситуации, когда их персональная генеалогия стала важнее их коллективной истории. Мы все вдруг одномоментно превратились в персонажей, подобных «Неизвестной» Крамского — в тех, к которым относится вопрос, не имеющий ответа: «Откуда вы такие взялись?»

Издательство возникало как раз в тот момент, когда мир вдруг стал непонятным. Это прекрасное чувство — ощутить ценность непонятного. Потому что, если мир нам совершенно понятен, значит что-то в нем не так.

Мы издали тогда тексты Фрейда, Делёза и Захер-Мазоха о мазохизме одной книжкой. Это был интересный опыт. Напомню, по Фрейду, русские — мазохисты, которые любят свою боль, очень ценят свои страдания. Издали «Лекции о Прусте» Мамардашвили, «Песни Мальдорора» Лотреамона с текстами о нем самом, «Поездки за город» — архив акций концептуальной группы «Коллективные действия», двухтомник Владимира Сорокина. То есть издательство сразу сформировалось как интеллектуальное и одновременно ищущее в публикуемых текстах особого плана выразительности — интерес определялся скорее не по тематическим рубрикам, а исходя из оригинальности авторской интонации. Так что каким-то своим прямым жестом мы никого не провоцировали. Я не думаю, что книжка довольно сложных текстов о маркизе де Саде могла кого-то как-то особенно взволновать. Маркиз де Сад тогда издавался как порнограф на дешевой бумаге и продавался в ночных палатках и на уличных развалах. И то, что эти книжки могли оказаться рядом, скорее невероятно, чем закономерно. Кстати, Делёз был жив, когда мы издали его текст — «Представление Захер-Мазоха» — в составе сборника текстов о мазохизме. И знаете, выяснилось, что это был самый большой тираж Делёза, когда-либо проданный в мире. Представьте, 100 тысяч экземпляров сверхсложной интеллектуальной книжки, шансов прочесть которую у неподготовленного читателя не было никаких. Но поскольку Советский Союз уже распался, а структура под названием «Союзкнига» еще нет, нам была доступна постмортальная эффективность централизованного государственного распределителя: от Владивостока до Львова, от Таллина до Душанбе еще оставались филиалы «Союзкниги», которые продавали Делёза.

— Довелось вам пообщаться с Делёзом?

Нет, но я счастливейшим образом успел пересечься с Мерабом Мамардашвили. В последний год его жизни я с ним познакомился. Удивительный человек и удивительный тип устного мыслителя. Мамардашвили был человеком античного и грузинского склада одновременно. Метафизические разговоры за бокалом вина, речь, исполненная эротизма, умение гипнотизировать слушателей словами выдающийся в этом смысле человек. Помню, у него была лекция в Пушкинском музее на Волхонке, посвященная Вене на заре ХХ века. Он взял меня с собой, мы посидели в кабинете у Антоновой, мило побеседовали, а потом была лекция — очень странная для меня. Чего мы ждем обычно от лекции? Каких-то новых фактов, сюжетов, названий. Ничего подобного там не было, нет, это была лекция, посвященная интеллектуальной ауре эпохи, там не было ничего специально венского, никаких словечек, никаких означающих. Это был абсолютно метафизический рассказ про то, как философия Витгенштейна, психоанализ Фрейда, проза Кафки и Музиля совпали в одном пространстве, и почему это пространство их совпадения стало таким важным. Рассказ был прекрасен. Мамардашвили был прекрасен. А через год в аэропорту Внуково у него остановилось сердце.

— Сорокин, Прилепин, Елизаров — имена, которые зазвучали понастоящему громко именно в Ad Marginem. О ком-то из них можно сказать, что он вами открыт, или это большая натяжка?

Не думаю, что они чье-то открытие. Но можно сказать, что мы — издательство и авторы, Прилепин и Елизаров, в первую очередь, — обозначили поворот, когда на смену постмодерну пришла новая парадигма — неореализм, необрутализм, как угодно это назовите.

Смысл в том, что в литературе опять проснулся интерес не только к узору на стекле, но и к жизни, которая видна за стеклом.

Это была новая попытка выглянуть в окно, посмотреть на роение жизни, заинтересоваться социальными сценами и портретами. После короткой эпохи иллюзий 90-х оказалось, что ничего особенно не поменялось, Россия остается страной довольно «тугой» — пусть здесь будет это слово — неповоротливой, увязшей в своих стереотипах, с собственной инерцией. Елизаров и Прилепин это отлично почувствовали.

Но, кстати, это ни на миг не волновало Сорокина. И меня поражает эта сверхпопулярная сегодня трактовка «Дня опричника» — мол, это роман-предсказание, образец визионерства — вот уж мимо, ничего такого там нет, просто ноль. Это абсолютно сорокинская книжка, изысканное орнаментальное письмо, тотальный вымысел. В этом отношении гораздо точнее современных инфлюенсеров Сорокина поняли в 2002 году «Идущие вместе», устроившие акцию бросания его книг в гигантский унитаз на площади перед Большим театром. Сорокин был выбран мишенью неслучайно — как символ лихих 90-х, как знак тотального постмодерна. Кстати, глядя и на Сорокина, и на Прилепина тех лет из дня сегодняшнего, могу сказать, что они оба не являются авторами, творчество которых определяет состояние момента, смысловой контекст времени. Поэтика Прилепина всегда казалась мне ностальгией по советскому времени с его традицией психологической драмы. Моя версия, что Прилепин — это поэтика поздней советской литературы, его учителя, возможно им самим неосознаваемые, — Владимир Тендряков, Виль Липатов, поздний Распутин. А поэтика Сорокина — это поэтика французского «нового романа», вообще высокого модернизма с примесью московского концептуализма.

Сорокин — это форма. Форма Сорокина не имеет ничего общего с тем, как себя манифестирует сегодняшнее время. Она интеллектуальная, рафинированная, декадентская, эстетская и совсем-совсем не сегодняшняя. Для меня Сорокин — изысканнейший писатель типа моего любимого Гюисманса, особенно его романа «Наоборот», написанного в 80-е годы XIX века, так называемой «библии декадента». И Сорокин такой же — утонченно-искушенный метафорик, стилист в традиции «искусства для искусства». Очень странно искать в нем пророка или задавать ему вопросы о политике — вы получите довольно банальные ответы в духе «за все хорошее, против всего плохого».

— Сколько по-настоящему любимых вами авторов вы позволили себе напечатать? Можно вообще в книжном бизнесе давать голос какой-то своей сокровенной читательской любви, интимному интересу — заведомо субъективному, водящему тебя за нос? И часто ли бывает наоборот — когда книжка из вражеского лагеря, откровенно вам неприятная, получает обложку вашего издательства?

Из вражеского нет, но взять Проханова, например, — он далеко не мой любимый писатель, мягко говоря. При этом я понимаю, что Проханов — явление, почти аналогичное природному. И я уверен, что мы правильно поступили, издав его романы. А с любовью такая история. У Пруста есть фраза, которую Мамардашвили любил повторять: мы дарим цветы не тем, кого любим, а любим тех, кому дарим цветы. То есть наше чувство возникает внутри этого жеста дарения — волнения, ожидания, предвкушения реакции на подарок. Вот так же с изданием книг: любовь не предшествует книге, она возникает в самом процессе чтения, обсуждения, выбора дизайнерского решения, в ходе производственного цикла, работы по продвижению.

Но вам интересно, решались ли мы издавать то, что сами обожаем, и при этом очевидно, что у нашей аудитории это вряд ли вызовет приступ восторга? Решались, и я себе такое позволял, и мой партнер Михаил Котомин. Сейчас вспомню, вот, думаю, что от этой истории в достаточной степени веет безумием, она подойдет. Есть такие знаменитые аудиозаписи лекций Делёза, которые нигде не были изданы и не были авторизованы. Просто фанаты Делёза записывали его лекции в Венсенском университете. Самая объемная часть этого аудиоархива — лекции о Лейбнице и о Спинозе. Их мы и напечатали — то есть фактически распечатали магнитофонные расшифровки устных лекций Делёза. Подчас эти записи плохо расшифрованные, небрежные, и это мне в них ужасно нравится. Потому что все французские философы — Делёз не исключение — как только начинают писать, сразу становятся актерами высокого театра стиля. Читатель попадает в область стилистического совершенства, на деле — стилистической избыточности, что заметно затрудняет его попытки продраться к тому, «что хотел сказать автор». А в лекциях Делёз стремится быть понятным вне всякого стиля. Эта радость — от того, что тебя поняли, а значит, ты сам лучше стал понимать себя — она ощущается в этих его текстах.

Короче, я по-прежнему считаю, что у нас получилась замечательная книга, но ее не сможет процитировать ни один исследователь, так как текст лекций не авторизован. Мне вообще кажется, что устная история — это поле чистой издательской радости. У Бернара Стиглера, знаменитого французского философа и антрополога, который занимался проблемами техники, есть семь или восемь передач, записанных на радио, где он в непринужденной беседе излагает свои воззрения. Вот такую бы книжку издать порусски. Разговоры, во всей их свободе, раскованности, небрежности. Вот и вы, когда будете расшифровывать этот разговор, не приглаживайте сильно, пусть какие-то наши интонационные колебания и невнятные бормотания здесь останутся.

В оформлении обложки использована фотография: Camilo Brau/Anna Sukhova

Сообщение Александр Иванов о книгоиздании и культуриндустрии появились сначала на Ad Marginem.

Александр Иванов о первом издании «Лимонова» Каррера, его авторе и герое

1 1 — Mon, 20 Feb 2023 14:30:06 +0000

К выходу переиздания романа «Лимонов» Эммануэля Каррера Александр Иванов вспоминает, как презентовали первое издание и размышляет о том, что изменилось спустя десять лет.

АЛЕКСАНДР ИВАНОВ

Главный редактор и основатель издательства Ad Marginem

В 2013 году у нас вышло первое издание романа Эммануэля Каррера «Лимонов».

С Каррером меня в свое время познакомил Эммануэль Дюран, издатель и один из основателей магазина «Панглосс», который открылся в конце 90-х в Большом Палашевском переулке, где Дюран и его партнеры продавали современную западную литературу на европейских языках (в том числе комиксы, на которых стал специализироваться возникший на том же месте двадцать лет спустя магазин «Чук и Гик»). У Маню (так все звали Дюрана) была русская жена и куча знакомых в посольстве, французско-российском бизнесе и в парижских литературных и издательских кругах. Сам он не только торговал французскими книгами и издавал переводы на французский некоторых русских авторов, но и устраивал в Москве культурно-развлекательные мероприятия для приезжавших французских гостей, в основном знакомя их со злачными местами и полузакрытыми клубами столицы. Именно с его помощью эту «темную» сторону Москвы прекрасно изучили Уэльбек, Бекбедер и другие французские путешественники. Как-то раз, в те же 90-е, в марте, во время очередного Парижского книжного салона, Маню притащил меня на вечеринку в недавно купленную Каррером квартиру, расположенную, если мне не изменяет память, где-то между Клиши и вокзалом Сен Лазар. Было много народу и вина. Все пространство большой светлой квартиры в типичном парижском доме с мансардами пропиталось запахами экзотического парфюма, которые смешивались с иными запахами, воспетыми еще Бодлером, Готье и Нервалем, — в общем, это была богемная парижская вечеринка. Хозяина я запомнил не очень хорошо, но атмосфера осталась в памяти.

Как писали в романах XIX века, прошли годы. И вот, примерно через десять-двенадцать лет после той парижской вечеринки, Маню позвонил мне и рассказал, что в издательстве P.O.L. вышел роман Каррера «Лимонов». К этому времени мы уже успели издать несколько книг Лимонова, и Маню горячо рекомендовал взяться за перевод карреровского романа, обещая договориться с издательством и автором о продаже нам прав на него за умеренную цену. Все примерно так и произошло — права были куплены, и через год после этого, поздней весной 2013-го, мы издали роман в твердом переплете с раскрашенной дизайнером Андреем Бондаренко черно-белой детской фотографией Лимонова (в коротких штанах и стрижкой «полубокс») на обложке.

Встал вопрос о презентации. Маню взялся пригласить в Москву Каррера, а нам оставалось убедить Лимонова принять участие в мероприятии. И тут начались проблемы. Лимонов категорически отказывался участвовать в каких бы то ни было публичных акциях в качестве «литературного персонажа» из карреровского романа, этакого современного Жюльена Сореля.

Нужно сказать, что Каррер и Лимонов — два совершенно противоположных социальных типа с абсолютно непохожими биографиями и художественными стилями. Каррер — этаблированный современный французский классик, парижский мажор, сын знаменитой Элен Каррер д’Анкосс, историка, бессменного (с 1999 года) секретаря Французской академии, французско-грузинской аристократки. Трудно себе представить более элитарную среду, чем та, в которой родился, вырос и получил образование Каррер. Ну, а Лимонов — харьковский гопник, выпускник «университета в кустах», аутсайдер-самоучка, бретер, портной, анархист, поэт, человек без роду и племени, мужская итерация «Неизвестной» Крамского.

Лимонов и Каррер в Москве в 2007 году (из архива Эммануэля Каррера)

Мы довольно долго пытались уломать Эдуарда, но никакие аргументы на него не действовали. Казалось уже, что Карреру все-таки придется выступать одному — но в последний момент Лимонов нехотя согласился присутствовать на неформальной полузакрытой встрече с ним в книжном магазине «Фаланстер».

Встреча эта была похожа скорее не на презентацию книги, а на партийное собрание НБП с участием делегации иностранных гостей.

Каррера на том собрании сопровождала съемочная группа в составе оператора с камерой и молодой женщины-режиссера — они снимали московские сцены для документального фильма о нем. Мне запомнилось, что фамилия режиссера — тридцатилетней француженки — была Плантагенет, то есть она, вполне вероятно, являлась представительницей старинного королевского рода Плантагенетов, королей Англии и Нормандии, герцогов Гасконских и Аквитанских, графов Анжу. Кто-то из ее семейства, если я не ошибаюсь, упомянут в шекспировском «Короле Лире» и в одном из романов Вальтера Скотта.

После той странной презентации мы пригласили Каррера, его переводчика и его съемочную группу, а также Лимонова с охранниками, основателя «Фаланстера» Бориса Куприянова с женой и гостившую тогда в Москве сотрудницу франкфуртского издательства Suhrkamp, нашу приятельницу Янику Рютер в модный итальянский ресторан, который находился на Никитском бульваре, в здании Союза журналистов. Вечеринка запомнилась мне какой-то своей невнятностью — то ли оттого, что компания была слишком большой для такого буржуазного ресторана, то ли потому, что за столом практически весь вечер так и не смог завязаться общий разговор, то ли, не исключено, из-за недостатка алкоголя и некоторой лаконичности закусок. В общем, вечер близился если не к полному фиаско, то к очевидной неудаче.

Лимонов вяло, но методично приударял за мадемуазель Плантагенет, Каррер пытался завязать светский чип-ток с соседями по столу, а Яника Рютер с некоторым испугом наблюдала за всем происходящим из своего угла.

От окончательного провала все было спасено финальным дижестивом в виде грушевой граппы. Когда, наконец, на каждого участника застолья была заказана, по-моему, уже третья двойная порция этого солнечного напитка, все наконец расслабились, языки (французский, английский и русский) гармонично смешались в общий гул, собеседники вдруг начали с легкостью понимать друг друга, границы между ними постепенно растворились, и стало очевидно, что в их трансгрессии и состоял смысл всего этого странного вечера, тот самый смысл, который, безуспешно, пытались обрести случайно встретившиеся за одним столом люди. В завершение, уже выйдя на воздух, автор и его герой обнялись на глазах воодушевленной группы читателей. В этот момент всем показалось, что сюжет и фабула романа «Лимонов» как бы растворились друг в друге, реальность и вымысел на мгновение совпали.

На следующий день я должен был встретиться с Каррером на «Эхе Москвы» для участия в передаче «Книжное казино». Эммануэль пришел к высотке на Новом Арбате вместе со съемочной группой. Вчерашняя граппа не прошла бесследно: у всех нас, кроме Каррера, был довольно помятый вид. Мы поднялись на лифте на 14-й этаж, где размещалась редакция «Эха». Плантагенет первым делом потребовала открыть ей для съемки торцевой балкон с видом на Кремль, дверь от которого была запечатана печатью ФСО. Когда ей было в этом отказано, она заперлась в туалете и просидела там все то время, пока Каррер и я что-то говорили в прямом эфире.

Лимонов о мировой популярности романа Каррера и намечающейся (но так и не осуществленной тогда) итальянской экранизации

Реакция публики на первое русское издание книги Каррера была неоднозначной. Преданным читателям и знатокам творчества Лимонова не хватило в ней фактологической новизны — как если бы перед ними было биографическое исследование, а не роман. Читателям, обладающим другим политико-литературным вкусом, книга показалась странной из-за выбора Каррером Лимонова в качестве протагониста — вероятно, они ждали от романа скорее критического, нежели поэтического пафоса, который в нем, безусловно, преобладал. Можно предположить, что для самого Каррера эта книга стала своеобразным отыгрышем многих сюжетов и тем, столь сильно волновавших его мать, — например, тех, что содержались в написанной ею критической биографии Ленина. Иногда кажется, что Каррер всю жизнь продолжает вести внутренний диалог-спор с матерью, как бы пытаясь освободиться от ее влияния, от магии ее властного имени.

Удалось ли ему продвинуться на этом пути за десять лет, что отделяют сегодняшний день от того московского ужина с Лимоновым в итальянском ресторане? Перестал ли он быть вечно юным «сыном мадам Каррер д’Анкосс»? Стала ли, наконец, сама Элен д’Анкосс просто «матерью Эммануэля Каррера»? Трудно сказать. Девяностотрехлетняя Элен Каррер д’Анкосс по-прежнему бессменный секретарь Французской академии. Эммануэль Каррер, как и прежде, один из десяти самых известных писателей современной Франции. А бунтарь Эдди вот уже третий год задумчиво смотрит на всех нас с небес.

книги с яркими главными героями:

Сообщение Александр Иванов о первом издании «Лимонова» Каррера, его авторе и герое появились сначала на Ad Marginem.

Выставка «12 месяцев»

Anastasia Kolesnik — Fri, 23 Dec 2022 09:52:00 +0000

«12 месяцев» — это выставка лучших обложек Ad Marginem и А+А прошлого года по мнению редакции. Для журнала Ad Marginem члены редакции рассказали о том, почему эти обложки кажется им удачными.

В 2022 году мы больше работали с новыми дизайнерами — многие из их работ вошли в подборку. Нам кажется, что книга — это художественный объект, что сочетание текста и оформления должно создавать новый смысл, что обложка — это не лишь синонимичная иллюстрация.

Выставка «12 месяцев» пройдет на Non/fiction весна с 6 по 9 апреля.

Тимоти Мортон «Стать экологичным»

Дизайн: Кирилл Благодатских и Анна Наумова

Издатель Ad Marginem Александр Иванов об обложке:

Обложка второго издания книги Тимоти Мортона «Стать экологичным» сделана Анной Наумовой. Если первое издание своим зеленым фоном прямо отсылало к традиционному пониманию экологии, то Анна пошла другим путем, гораздо более внимательным к авторской концепции. Для Мортона «экология» это не столько «про природу», сколько про смену мыслительной парадигмы с центристской на децентрированную, имеющую мало общего с концепцией природы как универсального блага. Стать экологичным, по Мортону, можно только преодолев шеллингианский миф о природе как аналоге мировой души, миф, известный русскому читателю по тютчевским строкам: «Не то, что мните вы, природа, не слепок, не бездушный лик — в ней есть душа, в ней есть свобода, в ней есть любовь, в ней есть язык». Для того чтобы передать этот авторский месседж, Анна придумала отличный визуальный прием: голубое органолептическое пятно-клякса, на котором резко проступает черный шрифт названия и имени автора, а все это вместе напоминает знаменитую маску Фантомаса — «бездушный лик», мертвый слепок с лица злодея-убийцы, то есть как раз ту самую мортоновскую «природу», в отношении которой нам всем еще только предстоит стать экологичными.

Рёко Секигути
«Нагори. Тоска по уходящему сезону»

Дизайн: Степан Липатов

Редактор Ad Marginem Алексей Шестаков об обложке:

Нагори — это нечто пережившее свой век, задержавшееся, хотя пора бы уже и уходить, медлящее напоследок. Ряд синонимичных выражений можно продолжать почти бесконечно, и примеров тоже не счесть: понятие из незапамятной японской традиции, о котором эта книга, оказалось удивительно актуальным для нынешней глобальной культуры. Между прочим, не является ли одним из дорогих нам пережитков и сама бумажная книга как таковая? Если так, то обложка Степана Липатова, будто бы начавшая жухнуть, еще не покинув печатный станок, — ее, этой книги, (авто)портрет. Вроде бы, иллюстративность в дизайне обложек — шаблон, не самый уважаемый подход, но что, если, как здесь, иллюстрация (и ротковски-розовое «выцветшее» пятно, и извилистые линии — след волн на песке, индекс, одна из этимологий слова нагори) выходит далеко за границы своего предмета, скажем — японской чуткости к протеканию времени, и наводит на мысль, что так вообще-то могла бы выглядеть сегодня любая книга, по крайней мере любая хорошая книга, которую не хочется закрывать, — чтобы, закрыв ее, мы могли почувствовать вот это вот послевкусие, оставшийся след, нагори?..

Эми Липтрот «Момент»

Дизайн: Анна Сухова

Управляющая редакторка Ad Marginem Виктория Перетицкая об обложке:

В далеком 2020 году мы работали с Аней Суховой над «Выгоном», обсуждали книгу, ее настроение, цеплялись за непостижимые описания Оркнейских островов — в какой-то момент карантинной телекоммуникации стали бродить по островам в Google Street View (как и героиня романа). Так «Выгон» наполнился скриншотами из Google Maps. Этим летом, обсуждая «Момент», Аня также предложила обратиться к визуальным образам. Я много думала о фразе героини в книге: «Я объявляю себя гражданкой Шотландии, интернета и моря», о чем рассказала Ане. Она стала подчеркивать другие описания деталей природы и душевных состояний героини и через некоторое время прислала макет с иллюстрациями, сгенерированными нейросетью на основе цитат из книги. Я сказала: It’s a match. Липтрот действительно много пишет об интернете и возможностях современных технологий, которые можно использовать во благо. Поэтому обращение к нейросети — размышление на тему симбиоза человека, природы и технологий, что так любит писательница.

Теджу Коул «Открытый город»

Дизайн: Кирилл Горбунов

Издатель Ad Marginem Михаил Котомин об обложке:

Роман Теджу Коула напоминает современное здание из стекла и бетона, какие возводят на джентрифицированных окраинах мегаполисов в рекордные сроки. Вобрав и переработав архив неторопливой европейской культуры от Ролана Барта до Винфрида Зебальда, от барочной музыки до Арво Пярта, герой-рассказчик скользит по улицам Нью-Йорка и страницам прочитанных книг, чтобы открыть в конце этого путешествия самого себя, городского фланера 2.0, трансконтинентального номада, нигерийца-интеллектуала, который сам является и жертвой, и агрессором в этом запутанном новом пост или неоколониальном мире.

Мне кажется, что Кирилл Горбунов, очень четко передал одновременно брутальность и хрупкость этой романной конструкции. Черные письмена как бы парят в сетке улиц-цифр, в которых зашифрована сетка Манхэттена. Ну а печать в одну краску создает ту простоту, которая, как по мне, и есть верный признак удачной обложки.

Анна Каван «Лед»

Дизайн: Екатерина Лупанова

Управляющая редакторка Ad Marginem Виктория Перетицкая об обложке:

Перерождением книги Анны Каван «Лед» занималась Катя Лупанова, которая в свое время удачно справилась с первым автофикциональным текстом Лэнг в новой фикшен-программе Ad Marginem. Мне кажется, Катя очень тонко пытается передать чувственность текста типографикой и графическими элементами. Яркие тому примеры — обложки «Современной природы» Джармена, Crudo Лэнг, «Лед» Каван. Зыбкая тревожность появляется на обложке и продолжает нарастать в верстке. Прием с уменьшающимся, исчезающим текстом в начале каждой главы по ходу развития сюжета усиливает чувство надвигающегося ужаса. Все это, на мой взгляд, усиливает саспенс и эффект иммерсивного погружения в текст.

Катя Гущина
«100 причин, почему плачет Лев Толстой»

Дизайн: Катя Гущина

Главный редактор А+А Кася Денисевич об обложке:

Меня учили, что иллюстрированная обложка, особенно детской книги, должна на тебя смотреть — и потому любое лицо или морда животного безотказно работает на читателя и покупателя. В этой прямоте, фигуративности и, в конечном итоге, эмоциональности и есть простая сила иллюстрации в сравнении с благородством шрифтового дизайна. Портрет Толстого, которого Катя Гущина выбрала для обложки своей книги — совсем беспроигрышный вариант: грустный и комичный одновременно, с мохнатыми бровями и как будто оттянутым нарисованной слезой веком. Он и книге идеально подходит, ведь это графический роман о том, что смейтесь-смейтесь, потом поймете.

Михаил Яснов «Цирковая азбука»

Дизайн (обложка и иллюстрации): Таня Борисова

Редактор Ad Marginem Алексей Шестаков об книге и иллюстрациях:

«Цирковая азбука» — редкий пример двойной стилизации. Михаил Яснов, сочиняя стихи, которые составили эту книгу, не мог не иметь в виду «Цирк» Самуила Маршака, вышедший в 1925 году с литографированными иллюстрациями Владимира Лебедева и крепко врезавшийся в память последующих поколений. Трудно представить, какой груз ответственности должна была чувствовать Таня Борисова — художник «Цирковой азбуки», понимая, что ей, вступающей в дело следом за автором, придется как-то ориентироваться на хрестоматийные работы Лебедева, и к тому же наверняка зная, что «Цирк» 1925 года не один Всеволод Петров называл книгой «в большей степени лебедевской, чем маршаковской».

Любопытно при этом, что сегодня стихи Яснова кажутся более традиционными и даже легкими, чем стихи Маршака почти вековой давности: при некоторых явных перекличках в «Азбуке» почти нет ритмических сбоев, которым в раннесоветском «Цирке» вторят нестройные ряды наборного шрифта.

В свою очередь Лебедев создал школу детской иллюстрации, откуда вышло множество замечательных художников; но есть ли у нее продолжение сегодня — вопрос. Я бы даже сказал, что нынешняя детская иллюстрация, по крайней мере отечественная, тоже сместилась по отношению к Лебедеву в сторону простоты, повествовательности, иллюстративности (как, впрочем, и он сам спустя каких-нибудь несколько лет после «Цирка»). Можно ли назвать это развитием его начинаний?

Стилизация Тани Борисовой движется в другом направлении: конечно, в «Цирковой азбуке» узнается Лебедев двадцатых с его динамичной плакатной композицией, плоскостным аппликативным цветом, явственной фактурой литографского камня, но это не умудренный и опростившийся авангардист, а, наоборот, этакий Лебедев-постмодернист, явно знакомый с находками Джаспера Джонса, Бриджет Райли, чуть ли даже не Дэмьена Хёрста. Эти и другие «подмигивания» не усложняют книгу для дошкольников, они вообще не привлекают к себе внимания, однако делают «Азбуку», при всей заложенной в нее стилизации, очень современной; в каком-то смысле она может служить еще и «букварем» новейшего искусства, приучающим к нему глаз не хуже многих традиционных популярных изданий. Обычно подобную умную стилизацию трудно совместить с лаконизмом (недаром мне потребовалось столько слов для ее описания), но Тане это удалось. Обложка ее книги тому пример. Язык, азбука, букварь цирка (читай: современного искусства) сведены здесь к трем простейшим идеям: абстракция (трактуй всё через круг/диск а-ля Делоне или Купка), обнажение приема (следы «литографской» фактуры в фоне; оттиски «литер» в шрифте; растр, оборачивающийся орнаментом-горохом, в костюме клоуна-жонглера), соединение несоединимого (слон, «обливающий» штрих-кодом спинку обложки). Красиво и внятно: цирк/искусство = жонглирование формами/стилями/образами. И, не сомневаюсь, Лебедев порадовался бы слону/штрих-коду: пусть он и не мог знать, что такое штрих-код, сама идея спинки, не менее выразительной, чем лицевая сторона обложки, должна была быть ему близка.

Юк Хуэй «Вопрос о технике в Китае»

Дизайн: Кирилл Благодатских и Анна Наумова

Редактор Ad Marginem Алексей Шестаков об обложке:

Выбор обложки к сложному академическому тексту, к тому же на не самую визуализируемую тему, часто ставит в тупик или, если не в тупик, то перед суровой дилеммой: либо отсутствие образа, либо отвлеченный образ, никак не перекликающийся с содержанием книги. Кирилл Благодатских нашел «третий путь»: расширил сеть смысловых и визуальных перекличек и децентрализовал тему обложки, которая оказалась «блуждающей» в созвездии ассоциаций: механическое рекурсивное повторение обложки внутри себя отсылает и к технике, и к тиражированию как способу существования книги, и к самой этой книге как таковой, и к культурной памяти, не обязательно технической (тут и перфокарты, и чековая лента, и продуктовые карточки). Весь этот «коммунистический космос» погружен не во тьму, а в кумачовый цвет революции, который здесь, конечно, тоже перекликается не только и не столько с советским проектом, сколько со всеми противоречиями и коллизиями модерна, чья судьба в западной и дальневосточной мысли проходит красной нитью через текст Юка Хуэя.

Брюс Хейнс «Конец старинной музыки»

Дизайн: ABCdesign (Екатерина Юмашева)

Редактор Ad Marginem Алексей Шестаков об книге и иллюстрациях:

Когда обложка к «Концу старинной музыки» только обсуждалась, возник вопрос о фигурках музыкантов с чудо-инструментами, которые, как справедливо заметил редактор книги, не могут быть сопоставлены ни с чем из того, о чем в ней идет речь. Анахронизм: обычная история обложки с картинкой, с которой регулярно сталкиваются все дизайнеры и издатели. Но, если вдуматься — и вчитаться в текст Брюса Хейнса: не является ли само представление о старинной или «старинной» музыке анахронизмом? Разве оно не было «изобретено» в XX веке? Разве мыслил себя, допустим, Генри Пёрселл как представитель early music? По большому счету вся история культуры Нового времени может быть описана как история анахронизмов и их борьба между собой за влияние и право говорить от имени «исторической правды». (Об остроте этой борьбы говорит само название движения, которому посвящена книга: исторически информированное исполнительство — как будто история, словно справочное бюро, может авторитетно проинформировать…).

Для дизайна — сравнительно недавнего порождения этой культуры — умение работать с анахронизмами и исходить из понимания того, что никакой «исторической правды» нет, является, наверное, одним из ключевых. И тут обложка «Конца старинной музыки» — отличная иллюстрация: не к книге (это было бы слишком просто), а к более или менее текущей культурной ситуации. В ней есть и эти безродные музыканты, всплывшие из глубин исторической памяти, и идея палимпсеста — потрескавшегося пергамента, за которым просвечивает что-то еще, и агрессивно слипшийся шрифт эпохи скорописи и скорочтения (по отношению к которой, опять-таки, анахронизм — его антиквенная основа), и, наконец, пронзительный лимонный цвет, не объяснимый решительно ничем, — спрятанная в дизайне толика искусства.

Тайсон Янкапорта
«Разговоры на песке. Как аборигенное мышление может спасти мир»

Дизайн: Василий Кондрашов

Издатель Ad Marginem Михаил Котомин об обложке:

Книгу о непереводимости аборигенного мышления на язык ценностей и понятий глобального современного мира довольно сложно оформить. В этом смысле обложка Василия Кондрашова без названия как бы говорит (молчит) сама за себя. Изображенный на передней сторонке черепаховый щит с нанесенными на нем паттернами — как финское письмо на вяленной рыбе, непрочитанное, но увлекательное и увлекающее послание, а оранжевый пантон локализует отправителя, символизируя австралийскую пустыню. Кроме того, цвет фона лично мне напомнил о первом русском издании «Троп песен» Брюса Чатвина, пожалуй, самой поэтичной антропологии загадочного континента из когда-либо написанных.

Теодор Адорно
«Minima moralia. Размышления из поврежденной жизни»

Дизайн: Кирилл Благодатских и Анна Наумова

Издатель Ad Marginem Александр Иванов об обложке:

Перед дизайнером книги Адорно Minima moralia Анной Наумовой стояла практически невыполнимая задача: оформить книгу мыслителя, всю жизнь боровшегося с тем, что он называл «культуриндустрией», — производством культуры как товара, упакованного и готового к потреблению «продукта». Анне нужно было сделать своего рода «минус-дизайн», оставляющий читателя наедине с неприукрашенным смыслом адорнианских «размышлений из поврежденной жизни». Ее решение — обложка в виде сложенного вчетверо и затем полурасправленного листа бумаги с исчезающе мелким шрифтом заголовка, монохромная серо-черная гамма фона, выглядящие пустыми титульные страницы, лаконичный, строгий шрифтовой дизайн основного текста. Получилась книга, которая не хочет быть частью высказывания: «в издательстве Ad Marginem вышла новая книга», как бы говорящая своим видом: я дезертирую с маркетологического фронта борьбы за читательское внимание, мне нужен другой читатель, заряженный энергией «распредмечивания», талантом дефетишизации вещей.

Пеллегрино Артузи «Наука приготовления и искусство поглощения пищи»

Дизайн: ABCdesign (Даниил Бондаренко, Екатерина Юмашева)

Издатель Ad Marginem Михаил Котомин об обложке:

Если первое издание великого кулинарного трактата уроженца региона Эмилья-Романа, отца современной итальянской кухни и поэта, напоминало своим розовым переплетом пармскую ветчину или, как говорили злопыхатели, докторскую колбасу, то зеленая обложка из искусственной кожи ивановского производства, несмотря на свое химическое происхождение, отсылает к зелени рукколы или кресс-салата. Задача, поставленная перед дизайнерами при новом издании — сделать более практичное издание, которое можно хватать жирными руками на кухне, сохранив римские пропорции макет и обрезного формата, — была решена Дмитрием Мордвинцевым (руководитель студии ABCdesign) и командой с профессиональным блеском. Это хорошо приготовленная обложка, где выбор ингредиентов (читай полграфматериалов) не менее важен, чем сам процесс. Результат безупречен! Хотя картон под кожзамом мог бы быть и чуть-чуть потоньше.

Сообщение Выставка «12 месяцев» появились сначала на Ad Marginem.

Издатели о прошлом и будущем книжного фестиваля

Anastasia Kolesnik — Fri, 21 Oct 2022 13:20:52 +0000

Сегодня последний день, когда на Франкфуртской книжной ярмарке проводятся бизнес-встречи, на выходных она будет открыта для всех посетителей. Как и всегда — в пятницу гул стихает, на лицах наблюдается легкая усталость, кто-то уже сегодня отправится домой, а кого-то пойдет ужинать с новыми и старыми партнерами.

Последние три года до пандемии каждый день ярмарки у нас был расписан. Ежедневно около пятнадцати встреч с издателями из разных стран, не считая случайных знакомств в коридорах и на приемах. Это много, но как приятно было развиртуализироваться на 15-30 минут, чтобы обсудить старые и новые книги и случайно вспомнить о чем-то еще — всегда очень важном, что могло привести к большим книжным событиям. Как верно заметил Михаил Котомин в своей заметке: «капилляры случайных книжных связей» — это, пожалуй, самая главная ценность Франкфуртской ярмарки, несмотря на то, как она меняется в последние годы.

А порой казалось, что за пределами официальной части ярмарки происходят самые важные события — «капилляры случайных книжных связей» прорастали в третьих местах. И после нескольких лет скитаний по ярмаркам они вдруг настигают тебя в других странах и городах. И это еще одна ценность Франкфуртской книжной ярмарки.

Октябрь в книжном календаре — время строить планы и смотреть в будущее. Сейчас ни о том, ни о другом невозможно думать, но мы попросили своих коллег и друзей, во-первых, вспомнить свой первый Франкфурт, а во-вторых, подумать о настоящем и будущем издательского мира.

Виктория Перетицкая (управляющая редакторка Ad Marginem)

Мелоди Анжубо

Издательство Éditions du Seuil, Франция

— Каким был ваш первый Франкфурт?

Мне было очень страшно. Это был мой первый год в издательстве, поэтому было много нового для меня, я очень переживала, но в то же время это было приятное волнение.

— Ваши ожидания от этого года?

Я хочу поближе познакомиться с издателями, с которыми я сейчас работаю (в этом году я отвечаю за новые территории, поэтому пока плохо с ними знакома). И конечно же, надеюсь, у меня получится убедить нескольких издателей купить права на наши книги!

— Что ждет международный издательский мир в эпоху новых войн, барьеров и границ?

Это очень сложный вопрос. У стран, принимающих участие в войне, как будто совсем другие приоритеты нежели покупка или продажа прав на книги. Но в то же время права можно покупать и приобретать независимо от границ и других барьеров. И это кажется очень важным в кризисные времена. Я провожу параллели с тем, что было с нами во время пандемии — если люди готовы работать, то это можно делать дистанционно, проводя онлайн-встречи.

Рихард Штойбер

Издательство MÄRZ Verlag, Германия

— Каким был ваш первый Франкфурт?

Мой первый Франкфурт был 14 лет назад. Мне было 19, и я был ошеломлен масштабом ярмарки и количеством издателей со всего мира. Для меня это удивительное путешествие в издательском мире, особенно учитывая огромное количество людей из разных стран, с которыми я смог познакомиться на Франкфуртской книжной ярмарке за все эти годы. Со многими из них мы стали близкими друзьями, но почти все из них — огромный источник вдохновения для меня.

— Ваши ожидания от этого года?

Эта Франкфуртская книжная ярмарка будет для меня первой в роли издателя. Мы перезапустили издательство MÄRZ в прошлом году вместе с Барбарой Календер, которая работала в MÄRZ еще в 1980-е. Я с радостью приглашаю на наш стенд много знакомых и новых лиц. Впервые за многие годы я не буду только продавать и покупать права на переводы, но смогу сосредоточиться на знакомстве с немецкими журналистами и книготорговцами. Но я все равно выделил один день для встреч с издателями из других стран.

— Что ждет международный издательский мир в эпоху новых войн, барьеров и границ?

Трудно смириться с тем, что мир так резко изменился к худшему. Значимость таких институций как Франкфуртская книжная ярмарка становится более чем очевидной: объединять идеи, литературу и писателей со всего мира. Это то, чего мы все хотим, чтобы сделать мир лучше: учиться друг у друга, слушать и понимать, рассказывать друг другу истории. У меня разбито сердце из-за того, что я не смогу в этом году встретиться со своими дорогими друзьями из Ad Marginem — Викторией, Мишей и Сашей, которые всегда были борцами за правое дело, за мир и просвещение, за легкость и поэзию. Я полон надежд, что их книги станут безопасным убежищем для тех в России, кто борется за демократию и мир. Я уверен, что каждая книга по философии или фикшн, каждая книга по искусству или детская книга, которые они издают, зажгут пламя в сердцах и умах их читателей.

Петра Хардт

Бывший директор по правам Suhrkamp Verlag, Германия

Петра Хардт и Виктория Перетицкая в штаб-квартире Suhrkamp (2017 год)

— Каким был ваш первый Франкфурт?

Я родилась во Франкфурте в 1954 году, и в детстве ходила на ярмарку с родителями в дни для посетителей, а потом и со школьными друзьями. Это всегда было главным событием года. Моя первая профессиональная ярмарка как менеджера по правам академического издания была в 1980 году. Я была очень горда тем, что выступала именно в этом качестве. А моя последняя ярмарка была в 2019 году. Я отмечала свою сороковую Франкфуртскую книжную ярмарку и двадцатипятилетие в издательстве Suhrkamp. Лучше и быть не могло.

— Ваши ожидания от этого года?

Я думаю, что мы вернемся к нормальному ведению бизнеса. Это огромная радость для всех нас — увидеть друг друга после пандемии.

— Что ждет международный издательский мир в эпоху новых войн, барьеров и границ?

Издатели — нарушители границ. Я очень надеюсь, что мы все — авторы, издатели, книготорговцы, печатники, дизайнеры и все те, кто являются частью великой книжной семьи, достаточно сильны, чтобы продолжать переводить книги для лучшего мира, в котором царят справедливость, разнообразие, мир и любовь.

Джоанна Брок

Издательство Actes Sud, Франция

— Ваши ожидания от ярмарки в этом году?

Очень рада снова вернуться во Франкфурт после такого длительного перерыва и встретиться с теми, с кем не удалось увидеться онлайн во время пандемии.

— Что ждет международный издательский мир в эпоху новых войн, барьеров и границ?

Сложный вопрос, но знаю, что издательский мир — хороший способ оставаться на связи и, невзирая на границы, говорить о таких важных вещах, как литература и детские книги.

Андреа Вогель

Литературное агентство Майкла Гэба

(Материал дополнен после окончания ярмарки)

— Как прошла ярмарка?

Ярмарка прошла отлично, это был вдохновляющий опыт, но и утомительный в то же время. Я уже была на ярмарке в прошлом году, и в этом — в Лондоне, но именно этой осенью мы на самом деле смогли почувствовать, что все вернулось в прежнее русло. Несмотря на то, что основными темами разговоров была война в Украине, типографский кризис, инфляция, рост цен на электроэнергию, как это ни парадоксально настроение было явно оптимистичным и чувствовалось объединение и поддержка международного книжного комьюнити. Понятно, что возможность онлайн-встреч была отличной альтернативой во время пандемии, но это также может служить дополнением к живым встречам в будущем. Но все же мы очень соскучились по живым встречам в (да, плохо проветриваемом) rights centre.

— Что ждет международный издательский мир в эпоху новых войн, барьеров и границ?

Конечно, риск цензуры вызывает сильную озабоченность у многих издателей, но я также заметила большой интерес к политическим книгам — фикшен и нон-фикшен, включая литературные голоса из маленьких стран, а также мемуары и личные истории людей, повествующие о собственном опыте, в том числе и книги на более общие геополитические темы. Все это я бы очень осторожно интерпретировала как позитивный сигнал.

Сообщение Издатели о прошлом и будущем книжного фестиваля появились сначала на Ad Marginem.

Михаил Котомин о Франкфуртской книжной ярмарке

Anastasia Kolesnik — Mon, 17 Oct 2022 18:04:01 +0000

С 19 по 23 октября во Франкфурте пройдет самая крупная книжная ярмарка мира. Нам хотелось бы рассказать о том, какие мероприятия мы планируем, а потом поделиться с вами отчетом, но нас на ней не будет, как не было и два предыдущих пандемийных года. Издатель Ad Marginem Михаил Котомин написал ностальгическую колонку о Франкфуртской ярмарке в нулевые-десятые, как о потерянном идеале книжного мирового содружества.

Михаил Котомин

Издатель Ad Marginem

One more cup of coffee for the road
One more cup of coffee ’fore I go
To the valley below
Bob Dylan

Первый раз я оказался на Франкфуртской книжной ярмарке в самом конце прошлого века, в 1999 или может быть 2000 году. Память хранит ощущения, а не даты. Живописная осень с разноцветными листьями, запах помытых шампунем мостовых, целый город — двенадцать холлов — заполненный книгами, толпы издателей, агентов, книготорговцев. Знакомства завязываются уже в шаттлах, подвозящих международный издательский вавилон от Messeturm в средне удаленный общеевропейский (Россия) и самый дальний (англосаксонский) павильоны. Свой первый день на первом Франкфурте, я почему-то посвятил польскому коллективному стенду: глубина полок и разработанность издательской экосистемы меня тогда поразила — массовые тиражи лауреатов премии Nike, среди которых были Мрожек и Капущинский, переводные серии, гремевшего тогда издательства W.A.B, аналога нашего «Вагриуса», все это на порядок превосходило ассортимент отечественного книжного магазина и, скорее, напоминало о легендарных московских библиотеках — Иностранка, Ленинка, Фундаменталка, тогда еще регулярно комплектовавшихся. Что уж говорить о других странах: Seuil, Gallimard, Farrar, Straus and Giroux, Faber and Faber, Serpent’s Tail, Adelphi — еще независимые, хотя уже и очень крупные издательства, как оказалось, создаются и поддерживаются людьми из плоти и крови, с которыми можно переброситься парой слов на стенде, издательской вечеринке или вечером в баре гранд-отеля Frankfurter Hof. Немцы — отдельно: Suhrkamp приемы в доме Унзельда, истинно франкфуртское издательство S. Fischer, кельнские Dumont и KiWi, берлинские неформалы Merve и Diaphanes, молодые и яркие Tropen Verlag и Matthes & Seitz.

Все это бурлило и выпивало, распространяло слухи, анонсы и авансы, продавало друг другу свои открытия, обсуждало книги и создавало ту невыразимую и очень открытую, благожелательную атмосферу, в которой все казалось возможным и о которой сейчас невозможно не вспоминать.

Русский книжный мир тогда был гораздо более многочисленным. На ярмарку посылали корреспондентов газет и журналов, делегации крупных издательств достигали нескольких десятков командировочных, отечественные стенды занимали до половины этажа пятого холла, а в какой-то момент пиарщица «Амфоры» узнала в одном из охранников, разнимавших драку курдских и турецких издателей, одноклассника, выпускника ленинградской среднеобразовательной школы, что подключило к отечественным коммивояжерам весомую иммигрантскую диаспору. Штаб-квартирой независимых издателей был пансион в Шванхайме, сорок минут на трамвае и целое состояние (в тех ценах!) на такси ночью. Все двенадцать номеров обычно были забукированы русскими. В первый год я не смог туда попасть и был вынужден снять через ярмарочный офис (Accommodation zentrum) комнату в картонном пригородном коттедже у какой-то старушки. Зато уже на следующий год Шванхайм открылся мне во всей красе. По дороге на ярмарку и обратно можно было изучить собранные за рабочий день издательские каталоги, а рано утром за углом открывалась мобильная уличная сосисочная, где был шанс за завтраком обсудить, например, с Игорем Зотовым, главредом приложения ExLibris к «Независимой газете» роман «накокаиненного Фадеева» или услышать лирический рассказ переводчика и критика Бориса Кузьминского о визите в пингвинарий местного зоопарка.

Двумя константами русского Франкфурта были день рождения моего старшего коллеги и основателя издательства Александра Иванова, всегда выпадавший на дни ярмарки, и неиссякающие запасы «Столичной» на стенде древнейшего частного издательства «Текст». Остальное было переменным: знаменитые переговоры Олега Седова («Амфора») и Олега Новикова («ЭКСМО» и все остальное) о правах на Орхана Памука на нашем совместном с питерскими издателями стенде, которые закончились фразой Седова «Хорошо, ресурсы есть, тогда повоюем», (где теперь «Амфора»? и у кого ресурсы?); правовые шопинг-туры новообразованного импринта Corpus (АСТ); скоропостижные и невероятно интенсивные визиты ганноверца Михаила Елизарова и жителя Саарбрюккена Михаила Гиголашвили, литагентский триумф новой русской прозы (рекордные продажи прав на перевод Ирины Денежкиной) и начавшиеся уже во второй половине десятых «русские» летми-спик-фром-май-харт вечеринки с рассадкой под эвфемистической эгидой «Российского книжного союза». Пиком русского присутствия стал 2003 год, в котором Россия стала страной-гостем Франкфуртской ярмарки. Государственная делегация наняла резчика по дереву, который на «Агоре» (площадь в центре ямарочного экспо) вырезал всем желающим ложки из липы, мы сняли клуб Romanfabrik и устроили свою инди-вечеринку, на которой Владимир Сорокин играл на рояле, издатель Иван Лимбах в шляпе а-ля Боярский вальсировал с бутылкой виски и японскими литагентшами, а драматург Василий Сигарев грыз на спор граненые стаканы. Russian party подвела черту под тем романтическим этапом истории, когда глобализация казалась благом и мир раскрывался благодаря переводчикам и переводам, в том числе банковским, внутри работающей SWIFT-системы.

Послание от Ad Marginem издательству Suhrkamp в их книге отзывов. 2017. Фото: Виктория Перетицкая

Тут, наверное, стоит немного отступить в сторону и рассказать историю Франкфуртской книжной ярмарки. Точной даты ее основания нет, но более-менее фиксированной википедической единицей считается 1462 год, когда изобретение Гутенберга (пресс с наборным шрифтом), было передислоцировано наследниками из не столь удаленного Майнца во Франкфурт. Как и все возрожденческие инициативы, книжная ярмарка была вполне средневековым предприятием: книгоиздатели и книготорговцы со всей Европы собирались два раза в год, осенью и весной, чтобы набрать товаров в долг, который будет выплачен после Пасхи. Благо книги тогда печатались в основном на латыни, национальных границ и рынков в современном понимании не было, переплетов тоже, отпечатанные оттиски перевозились, как меха и позже — нефть в баррелях-бочках, и продавались от Вильнюса до Копенгагена. Затем весенняя ярмарка переместилась в Лейпциг, Реформация сменилась Просвещением, центры книгопечатания открылись в Париже и Венеции, но Франкфурт оставался важнейшим узлом книжной европейской инфраструктуры, где определялось что и в каких объемах будут читать (ново)образованные граждане. Открытие колоний и парового станка принесли с собой не только прогресс и новые территории, но и цензуру, и систему защиты и продажи прав. В Лейпциге в 1825 году возник профсоюз книжных брокеров — Биржевой союз немецкой книжной торговли.

После Второй мировой войны, когда Лейпциг остался в советской зоне оккупации, Биржевой союз переехал во Франкфурт и учредил премию Мира немецких книготорговцев, в 1949 году была перезапущена Франкфуртская ярмарка, а в Майнце отреставрировали музей Гутенберга. В послевоенном мире Франкфурт стал мостом между растущим американским рынком и старой Европой. Продажа прав — один из главных аспектов ярмарки, равно как и регулировка немецкоязычного рынка, включающего в себя немецкие, австрийские и швейцарские книготорги. Однако на полях больших сделок росло и множилось международное книжное многообразие: бразильские издатели встречались с мексиканскими, испанские с турецкими, а русские с китайскими в тех же сьютах Frankfurter Hof, где сидели очумевшие от джетлега эмиссары The Wylie Agency и ревизоры Random House принимали решение об открытии немецкого офиса. Ярмарка всегда очень внимательно следила за переменами в мире и заботилась о комьюнити профессионалов-посетителей. С 1998 года действует программа Fellowship, участником которой мне посчастливилось стать в 2012 году. Тогда среди международных издателей оказалось сразу двое русских: вместе со мной группу в поездке по немецким книжным домам сопровождала в рамках обмена опытом только что назначенная глава московского представительства Франкфуртской ярмарки Анастасия Милехина. Помимо Fellowship — экспресс-программы погружения во все закутки франкфуртского лабиринта, у ярмарки появились инструменты поддержки переводчиков, книготорговцев, программа приглашения издателей из стран с неразвитой книжной экономикой. Филиалы и представительства ярмарки функционировали не только в Москве, но и Нью-Йорке, Пекине и Нью-Дели.

Frankfurter Hof. За кадром Мишель Уэльбек сидит в кресле у бара и пьет виски. 2017. Фото: Виктория Перетицкая

В самом конце 2010-х, на пике своего могущества, Франкфурт назначал тренды и направлял потоки. Конкуренцию ярмарке так и не смог составить Лондон (во многом из-за визовой политики Великобритании книжный саммит в выставочном центре «Олимпия» не стал по настоящему международным), но зато смогла маленькая и тематическая Болонья — рынок иллюстрированных книг для детей и взрослых устроен иначе, тут нет доминирования США, картинки не нуждаются в переводе и потому продажа прав и лицензий выглядела совсем по-другому. В обход франкфуртскому хайвею США-Германия были проложены трассы Португалия-Южная Корея, Франция-Китай и т.д.

Эпидемия и то, что последовало за ней, остановили романтический глобализм и положили начало новому феодальному регионализму. Уже перед 2019 годом Франкфурт зафиксировал радикальные перемены книжного мира. Сначала сократилось количество холлов, заполненных международными издателями. Вместо десяти их стало шесть. Затем Биржевой союз отрапортовал о падении читательского интереса и количества читателей в самой стабильной европейской книжной вселенной — немецкоязычной. В ответ на это из индустрии начался великий исход: главные редакторы престижных домов уходили в частные арт-консультанты или психотерапевты, маленькие издательства стали покидать Берлин (Merve, например, переехали в Лейпциг), издательство Suhrkamp чуть не разорилось и, получив господдержку, было признано национальным достоянием, уровень политиков, открывавших ярмарку, снизился, нобелевские лауреаты перестали выступать с открытыми лекциями в «Форуме». Но самое главное — то, чем всегда и был силен Франкфурт, существенно ослабла его способность завязывать узелки связей между издателями. Все сильнее стал доминировать английский язык, и теперь, как жаловались в кулуарах немецкие редакторы, если ты хочешь, чтобы твою книгу перевели соседи, сначала издай ее на английском. Многие авторы, особенно в гуманитарных науках, сразу стали писать по-английски, авторизируя затем обратный перевод на родной язык. Международность и многообразие стали носить все более театральный и показушный характер, как резчик ложек из дерева в том памятном 2003-м «российском» году. Зачастую страна-гость демонстрировала не свои книжные достижения, а кулинарию или природные виды, да и сам выбор страны-гостя перестал быть инструментом, открывающим миру новые имена. Зачем, если они пока не переведены на английский?

В единственный пока что постковидный и состоявшийся Франкфурт, организаторы так и не смогли добиться от федеральных властей признания неевропейских вакцин и на ярмарку не попали издатели из Азии, России и Латинской Америки. Франкфурт попробовал провести онлайн-вечеринку в том самом Frankfurter Hof, я принимал в ней участие, музыкальную паузу заполнял дуэт из Нью-Йорка, а в зум-чатах мы исполняли что-то в духе спид-дейтинга, призванном симулировать те самые small talks on fair grounds, которые и составляли постоянный ток международного плавильного котла, каким за последние полвека стал Франкфурт. Получилось так себе. На мгновение показалось, что из большой институции, способной менять границы, и возвышать голос поверх всех барьеров, Франкфуртская ярмарка превращается в маленький европейский литфестиваль с сосисками и живой музыкой, и вечной проблемой утверждения бюджета перед правительством земли Гессен.

В этом году ярмарка снова состоится. На ремонт закрыли пятый холл, то есть, по сути, работает три полноценных здания (третье, четвертое и шестое) плюс представительские «Форум» и «Агора». Премию Мира немецких книготорговцев вручат Сергею Жадану, которого когда-то переводило и издавало давно исчезнувшее издательство «Амфора», собиравшееся бороться с самим Новиковым. Страна-гость — Испания. Представительство в Нью-Дели закрылось.

Большая часть моих личных контактов сохраняется, те, с кем мы познакомились во Франкфурте, не собираются прерывать отношения, но это вены, а вот самые тонкие капилляры случайных книжных связей безвозвратно разорваны.

Впрочем, если Франкфурт снова станет местом, где сплетаются разные истории и рождаются новые международные репутации, каким он был после Второй мировой войны, то новая сеть связей затянет кажущуюся сейчас зияющей дыру. Но вполне может быть и так, что как и в XVII веке, ярмарка переедет в некий новый Лейпциг. Неслучайно Болонская ярмарка теперь себя рекламирует как кочующий праздник книги: Болонья-Шаржа-Гвадалахара. Ведь для международной книжной ярмарки важно не место, а равнозначное и доброжелательное уважение ко всем культурам в этих книгах запечатленных, ну и тот самый гул языков, который останется в памяти вместе с запахом пансионного фильтр-кофе у любого издателя, побывавшего во Франкфурте в самом конце прошлого века.

Сообщение Михаил Котомин о Франкфуртской книжной ярмарке появились сначала на Ad Marginem.

Новые книги Ad Marginem и A+A

Anastasia Kolesnik — Fri, 09 Sep 2022 15:44:28 +0000

Рассказываем о книгах, которые планируем выпустить этой осенью. Новая Эми Липтрот, переиздание Дэвида Гребера и Тимоти Мортона, книга о старинной музыке, цикл лекций о Бодлере — новые книги и новые обложки к старым книгам в нашем материале.

Новые книги

Рёко Секигути «Нагори. Тоска по уходящему сезону»

Нагори — японское обозначение конца сезона, всего позднего, запоздалого, переходящего из реальности в воспоминания. Очерчивая смутные контуры этого понятия, важного для японского отношения к еде, к поэзии (хайку), ко времени, автор увлекает нас за собой в манящий сумеречный лимб — пограничное пространство между человеком и природой, личным опытом и движением истории, жизнью и смертью.

Рёко Секигути (род. 1970) — японская писательница, живущая во Франции, автор двух десятков книг стихов, прозы и эссе, написанных по-японски и по-французски. Ее излюбленную тему можно обозначить как языки эмоций — казалось бы, не требующие перевода, общие для всех людей независимо от их национальной принадлежности и местожительства, но вместе с тем свои для каждого и подчас невыразимые в словах. Среди таких языков — вкусы, запахи, переживания.

Конец старинной музыки

Оригинальная обложка издания 2007 года

Брюс Хейнс (1940–2011) сделал карьеру как гобоист в классическом оркестре и с молодости интересовался историей исполнительской практики и своего инструмента (в конце 1960-х годов он открыл в Калифорнии мастерскую, где под его руководством делались реплики барочных гобоев). Накопленный им опыт исполнения на современных и исторических инструментах, концертов и записей с известными музыкантами и коллективами, общения с музыковедами лег в основу этой книги, в которой Хейнс рассказывает, как кодифицированная нотная запись и распространение музыкальных произведений на бумаге постепенно очистили западную музыку от вариативности и сделали ее «академической» — и как потом, в последние полвека, академические музыканты обнаружили за строгим фасадом своей дисциплины целую вселенную, из которой, не сумев ее полностью подчинить, эта дисциплина выросла. Таким образом, исторический конец старинной музыки оказался условием ее начала, нового рождения, к которому был причастен и автор этой книги.

Эми Липтрот «Момент»

Оригинальная обложка издания 2022 года

В дебютном романе Эми Липтрот «Выгон» ее героиня оставила Лондон ради северного шотландского острова. В новой книге всё наоборот: она возвращается в городские джунгли, надеясь справиться с одиночеством и найти свою любовь. Но и в городе — на сей раз это Берлин — ее увлекает глубинное исследование местной фауны: вооружившись биноклем, она разыскивает берлинских ястребов, ворон, енотов. Через поиски следов дикой природы в большом городе и онлайн-знакомства с мужчинами проходит главный нерв этого откровенного автофикшн-романа.

В интервью The Guardian писательница говорит: «Книги о природе по большей части целомудренны, и мне захотелось внести сексуальное измерение в этот жанр. Мне интересны люди как животные, инстинкты людей и то, как интернет и цифровые технологии позволяют нам заострить наши животные инстинкты, которыми мы пользуемся, когда ищем нужные нам вещи, реализуем наши сексуальные потребности, приспосабливаемся к сменяющимся сезонам».

Оксана Васякина о новой книге Эми Липтрот: «Липтрот наблюдает за самыми неприглядными обитателями Берлина — воронами и енотами. И одновременно за людьми. В этой книге люди превращаются в морских ежей и анемоны, они мигрируют по Европе в поисках любви, как волки в поисках пищи. Что, если нам посмотреть на город и его обитателей глазами героини Липтрот? „Момент“ — сборник нежных эссе о том, что человеческие культура и поведение — это не то, что отделяет нас от понимания природы, как принято считать со времен модернизации. Напротив, мы по-прежнему живем по природным законам».

Лесли Керн «Феминистский город»

Обложка оригинального издания 2020 года

«Феминистский город» — книга об урбанистике нового поколения.

Лесли Керн через историю, личный опыт и популярную культуру раскрывает то, что было на виду: социальное неравенство, встроенное в наши города, дома и районы. Керн предлагает альтернативное видение феминистского города. Принимая во внимание страх, материнство, дружбу, активизм, а также радости и опасности одиночества, Керн отображает город с новых точек зрения, прилагая интерсекциональный феминистский подход к истории города, и предполагает, что город, возможно, также является нашей лучшей надеждой на формирование новой урбанистики.

Антуан Компаньон «Лето с Бодлером»

Обложка оригинального французского издания 2015 года

Стихи Шарля Бодлера (1821–1867), объединенные в сборник «Цветы зла», бросили вызов литературе и читательской аудитории своего времени бескомпромиссным индивидуализмом, острым вниманием к «сору» городской повседневности и хаосу душевных импульсов, попирающих всякие нормы. Поэт, всячески добивавшийся официального признания и вовсе не стремившийся прослыть революционером, волею истории стал изобретателем модернизма, автором самой концепции современности, которая легла в основу мировоззрения и культуры XX века. Историк литературы Антуан Компаньон (род. 1950) попробовал запечатлеть калейдоскопическую вселенную личности и поэтического воображения Бодлера в серии «моментальных снимков» с разных сторон. Главки этой книги, первоначально представленные в виде коротких выступлений на радио France Inter, показывают «поэта современной жизни» как денди, социалиста, католика, ценителя живописи и фотографии, застигают его в компании друзей, врагов, выдающихся современников и любовниц, а также, разумеется, перед зеркалом и листом бумаги.

В той же серии книг на основе серии передач France Inter у нас уже выходило два перевода:

Анна Алямова и Полина Фадеева «20 архитекторов XX века»

Задумывались ли вы, когда смотрели на дома и улицы, отели и музеи, магазины и моллы — приходило ли вам в голову, кто все это построил? А ведь кто-то придумал и возвел целые города, порты, мосты, парки. И даже памятники кто-то спроектировал так, чтобы они не падали.

Это книга об архитекторах. Они не строят в прямом смысле, они разрабатывают идеи и планы, продумывают использование и развитие своего творения. Это сложнейшая и очень ответственная работа, а результат ее у всех на виду. Самих же архитекторов мы видим редко. Иных мы знаем по имени, но почти никого в лицо. Но архитекторы — живые люди, мастера и творцы, шутники и мечтатели.

Потомственные архитекторы и подруги с детства Анна Алямова и Полина Фадеева решили рассказать детям и взрослым не только о постройках, планах, конструкциях и концепциях — но и о живых людях, которые были маленькими, придумывали затейливые штуки, любили конструкторы, помогали родителям — а когда выросли, не стали скучными взрослыми, а продолжили играть с реальностью и создавать новое и удивительное. И даже если окружающим оно казалось странным ребячеством, со временем герои этой книги изменили мир, в котором мы живем.

Переиздания

Джон Сибрук «Машина песен. Внутри фабрики хитов»

Совместный проект Ad Marginem и Института музыкальных инициатив. Второе издание книги об истории современной поп-музыки. Выйдет уже в конце сентября.

В своей книге «Машина песен. Внутри фабрики хитов» Джон Сибрук, американский культуролог и журналист, исследует феномен популярной музыки, ее влияние на современное общество, а также подробно разбирает «анатомию» хита и приходит к интересному выводу — оказывается, в таком творческом деле, как создание песни, совсем не важна оригинальность. Все подчиняется строгой логике, «математике мелодии», а стоит за этим целая команда профессионалов — продюсеры, топ-лайнеры, битмейкеры и текстовики. Изучая историю появления шлягеров, Сибрук подводит нас к другой, не менее поразительной мысли: так было почти всегда.

О методе исследования Джона Сибрука читайте здесь.

Дэвид Гребер «Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда»

Второе издание работы американского антрополога (первое еще можно купить здесь).

Почему все больше людей считают, что заняты бессмысленной работой? Весной 2013 года антрополог Дэвид Гребер, один из «антилидеров» движения Occupy Wall Street, задал этот вопрос в провокационном эссе под названием «О феномене бредовой работы», которое стало вирусным. Спустя семь лет люди по всему миру продолжают обсуждать ответ на этот вопрос.

Гребер написал книгу, в которой исследует одну из самых досадных и глубоких моральных проблем современного общества — превращение труда в утомительный, скучный и никому не нужный бред. Сколько людей считают, что их труд не приносит никакой пользы? Почему работодатели считают, что за полезные для общества профессии можно платить меньше, а за бесполезный труд — больше? Почему в результате технологического прогресса мы работаем не меньше, а все больше? Где больше бесполезной работы — в государственном или в частном секторе? И как можно остановить бредовизацию экономики?

Гребер показывает, каковы исторические, социальные и политические причины распространения бредовой работы. От феодализма до менеджериальной культуры, от истоков бюрократии и до развития четвертичного сектора, от Томаса Карлейля до Джона Кейнса и Андре Горца — исследование Гребера показывает, как возникло наше отношение к труду и как можно его изменить.

Дэвид Гребер «Утопия правил»

Еще одно второе издание в новом оформлении.

В «Утопии правил» Дэвид Гребер предпринимает попытку разоблачить вездесущую, но зачастую скрытую от глаз современную бюрократию, которая формирует всех нас. Истоки тотальной регламентации социальной жизни он обнаруживает в философии пифагорейцев, считавших «ценностью рациональность саму по себе» и придумавших тот способ мыслить о мире, благодаря которому бюрократия стремится «превратить себя в грандиозную космологическую схему». Затрагивая столь разные темы, как возвышение правых экономистов и скрытые смыслы историй о Шерлоке Холмсе и Бэтмене, «Утопия правил» сочетает глубокий взгляд на социальную теорию в традициях Маркса и Фуко с занимательным анализом популярной культуры, который заставляет вспомнить Славоя Жижека в его наиболее доступной форме.

Пеллегрино Артузи «Наука приготовления и искусство поглощения пищи»

Написанная еще в конце XIX века, книга «Наука приготовления и искусство поглощения пищи» представляет собой литературный памятник и практическое пособие одновременно. В ней собраны рецепты 790 блюд настоящей итальянской кухни (паста, пицца, равиоли, ньокки, ризотто, бискотти и многое другое), дополненные историями о вкусовых предпочтениях и о традициях приготовления в различных областях Италии, анекдотами. И хотя некоторые блюда сегодня могут показаться диковинными, читатель получит не только эстетическое удовольствие от прочтения книги, но и сможет приготовить блюда по рецептам, которым итальянские хозяйки доверяют уже более ста лет.

Пелегрино Артузи — итальянский банкир, увлекавшийся кулинарией и литературой, первым собрал рецепты со всех регионов Италии после ее обхединения в единую кулинарную книгу.

Здесь можно посмотреть грибные рецепты из книги Артузи.

Тимоти Мортон «Стать экологичным»

Тимоти Мортон — английский философ, исследователь в области объектно-ориентированной мысли и ecological studies; междисциплинарный специалист, успевший поработать со всеми, начиная от Бьёрк и заканчивая Хансом Ульрихом Обристом. В своей книге он предлагает по-новому взглянуть на процесс создания достойного будущего и выступает против «информационной измождённости» современной жизни.

В книге «Стать экологичным» Тимоти Мортон показывает: даже если мы ничего не знаем об экологии, у нас уже есть желание и возможности изменить наше представление о ней и о месте, которое мы занимаем в мире. Автор поднимает вопросы, которые заинтересуют даже самого далекого от эко-активизма читателя и увлекательно размышляет, почему все наши представления об экологии ошибочны, в чем существенные отличия между «человеком» и «природой» и есть ли у нас какое-то будущее.

Сообщение Новые книги Ad Marginem и A+A появились сначала на Ad Marginem.

«Но должно же быть и что-то неправильное»

Anastasia Kolesnik — Fri, 05 Aug 2022 07:34:32 +0000

Поговорили с Евгенией Екадомовой — литературным агентом, основательницей агентства Genya aGency, которое занимается продажей прав на переводы детских книг — о текстоцентричности культуры и российских родителей, книге как игре и об особенностях детского нон-фикшена. И немного о конкурсе ABCDbooks, где Евгения была в жюри.

Евгения Екадомова

Литературный агент, основатель литературного агентства Genya aGency

— В чем отличие детского нон-фикшена от взрослого? И должен ли вообще он как-то отличаться?

Конечно, отличия есть. Когда взрослый человек обращается к жанру нон-фикшн? Когда он уже знает, что тема ему интересна и хочет погрузиться в неё, понимая, что ему не хватает определенных знаний. Или ему просто любопытно. А если мы говорим про детский нон-фикшн, то здесь цель — заинтересовать. Показать, насколько мир многообразен, пробудить интерес ко всему: к миру, к учебе, к чтению книг. Мне кажется, что если взрослый нон-фикшн может быть интересен не каждому взрослому, то детский нон-фикшн должен быть интересен всем. Если мы выбираем правильную аудиторию, возраст.

— Т.е. он должен попадать в любого ребенка в этой возрастной категории?

Если мы в принципе не делаем различий между детьми, если считаем, что все дети живут в каких-то одинаковых условиях. Но это немного идеальный мир.

Чтение с детьми — это все время поиск. Нон-фикшн, в первую очередь, про любопытство. Так что да, я думаю, хорошую нон-фикшн книгу можно прочитать с любым ребенком — дети обычно любознательны. Поскольку мы помогаем сформировать интересы, вкусы, то книга должна быть доступна для всех.

— У вас была какая-то такая книга, которая в детстве зародила интерес, который до сих пор сохраняется?

Мне не хватало детских книг, поэтому, наверное, я до сих пор с ними работаю. Была в основном школьная программа, которая не то чтобы пугала, но к ней уже тогда было много вопросов. Но у меня были небольшие книжечки — там были просто картинки: животные, растения, цветы, лес, саванна. И я периодически их рассматривала.

ЭТО НЕ ТЕ САМЫЕ, НО ТОЖЕ КРАСИВЫЕ КНИГИ О ПРИРОДЕ:

— Есть ли у книг сейчас какой-то новый герой или тема?

Сейчас, мне кажется, уже не очень корректно говорить, что должен быть какой-то герой детских книг. Мне кажется правильным, что разговор с детьми выходит на такой уровень, что мы уже не делаем специальную детскую литературу. Взрослому человеку может быть интересно прочитать детскую книгу и это нормально. Разговор с детьми — это не какой-то специальный язык или упрощение, какие-то специальные супер подходы: «сейчас мы будем говорить с ребенком!». Это нормальный разговор в первую очередь с человеком. Мне не кажется, что нужно искать каких-то специальных героев. Может быть книжка без героя, может быть книжка от лица какого-то персонажа, о котором книжка и рассказывает: вирусы, муравьи…

— При этом может ли книга очень нравиться ребенку, но не нравиться взрослому?

Конечно! Я периодически подбрасываю детские книги семье брата и недавно они возвращали мне очередную партию. Там была книга Реми Чарлипа «Повезло». Жена брата отдавала мне ее со словами: «Сева прочитал уже четыре раза, достаточно». Это книжка-картинка. Там рассказывается про путешествие мальчика по Америке. И вечно с ним что-то происходит — то ему везет, то не везет. И так сменяются развороты. Восьмилетнему мальчику было ужасно интересно прочитать даже эту супер короткую историю четыре раза. А маме непонятно: ну что там читать? А это все вдохновение, впечатление, игра.

Из книги «Повезло» Реми Чарлип. Издательство «Лес рук». 2020

Мне очень нравится, что любая книжка для детей — это игра. И это не про явное воспитание или привитие ценностей. Когда мы предоставляем выбор, мы помогаем сформировать вкусы и интересы. Нужно сталкиваться с разным и учиться прислушиваться к себе, чтобы понять: нравится — не нравится, интересно — не интересно, красиво — не красиво. Конечно, мы хотим дать все самое лучшее, самое полезное. Это то, что отличает российских родителей, которые хотят, чтобы у всего была супер ценность и «только так правильно». Но должно же быть и что-то неправильное, могут же быть ошибки в выборе. И это тоже хорошо показывать на примере книг. У нас такое отношение к книге, как к носителю святой ценности.

Но авторы и художники — это такие же люди. Книга — это диалог, возможность поговорить с автором, не встречаясь с ним лицом к лицу. Поспорить с ним, согласиться или не согласиться. Было бы классно, если бы родители воспринимали книгу как собеседника.

Книжка — это не догма: «все, что здесь сказано, истина в последней инстанции, законы жизни». Мне бы хотелось, чтобы и в жизни было больше легкости и тогда к книжкам относились бы проще. Чтобы было больше свободы и меньше поучений. Книга — это же и развлечение, и собеседник, и игра. Это все, что угодно!

— Что важнее иллюстрации или текст?

Мне кажется, тут нет соревнования. Тем более, если мы говорим о книжке-картинке. Это настолько взаимодополняющие элементы, что одно без другого просто не может существовать.

— В конкурсе было какое-то количество заявок литературоцентричных, а какие-то, наоборот, каринкоцентричные. Можно ли представить, насколько будет хороша (и будет ли вообще хороша книга), если ты не видишь иллюстраций? Потому что, мне кажется, что мы можем представить себе картинку совершенно без текста, но книжку-картинку без иллюстраций представить нельзя.

Если слабый текст и сильные картинки — надо дотягивать текст; если сильный текст и слабые картинки — надо дотягивать картинки. Если в целом концепция и идея классные — там есть за что уцепиться и что развивать, то дальше все должно быть на уровне. Будет не очень хорошо, если что-то из этого будет перетягивать, все должно быть органично и максимально хорошо работать вместе.

— Какую книжку из заявок вы бы хотели иметь в детстве?

Комментируя свой выбор, я написала в одной из заявок, что хотела бы эту книгу себе. Правда, написала «сейчас», но, я думаю, в детстве она мне бы тоже понравилась. Это была текстовая заявка про дневники Чехова. Мне как раз понравилось, что там уходит пиетет перед гением. Классик предстает обычным человеком, который размышляет, собирает яблоки, у него какая-то обычная рутина. Сложно себе представить, что ребенок возьмет и будет читать мемуары и дневники. А я очень люблю этот жанр — это возможность понять, чем жил человек. Вот такая книжка, в принципе, могла бы помочь подойти к чтению классики по-другому.

— Расскажите ещё про русские картинки, назовем их так. Есть ли, не хочу сказать тренд, но реально отличаются ли они чем-то? Чувствуется ли влияние нашей традиции или наоборот западной?

Про традицию я, пожалуй, не возьмусь говорить широко, что-нибудь упущу. Вообще история книжки-картинки в нашей стране интересная. Был расцвет в начале двадцатого века, новой стране нужен был рупор. Этим рупором стали, в том числе книжки-картинки. Был такой очень интересный деятель — Яков Мексин, который вывозил советские книжки-картинки на международные выставки, и это, наверняка, оказало влияние на развитие книжной иллюстрации за рубежом. Но потом репрессии, война — наступило текстоцентричное время, и сейчас оно в какой-то степени продолжается, потому что родители не хотят, не видят ценность в картинках. Многие видят ее только в количестве букв. Если много букв, значит, цена на книжку оправдана. Если только иллюстрации, то «зачем нам книжка на один раз?». А ребенок взял и прочитал четыре раза. И то у него ее забрали.

Репринты советских детских книг начала двадцатого века:

Сейчас книжка-картинка возвращается на русский рынок, и это, скорее всего, благодаря европейской традиции, которая восприняла такой формат и начала его развивать. Современные художники все больше работают именно так. И российские издатели готовы издавать книжки-картинки, а родители — постепенно покупать. Хотя в нашей стране все еще любят побольше текста. Когда я показываю некоторые иллюстрированные книжки зарубежным издателям, они говорят: «Ой, как много текста, нам такие не подходят». Хотя там и картинок много. Сохраняются различия в форматах, которые по-разному воспринимаются в России и за рубежом. Действительно, та книжка, которая будет хороша в одной стране, не всегда будет подходить для другой. Происходит постоянный взаимообмен. Мне вообще очень нравится, что я встречаюсь с коллегами, рассказываю про книжки и они откликается у человека с совершенно другим культурным кодом — мы оба считаем, что эта книга достойна внимания. Мне нравится встречаться с партнерами и слышать какой-то фидбек, что им подходит — что им не подходит. Но бывают и общие тренды, например, недавно все издавали книжки про вирусы. Кто-то готов и сейчас продолжать их делать, а кто-то устал. Много различий и много сходств — это классно.

— Как вы выбираете себе портфель? Это интуитивная вещь «нравится-не нравится», или есть стратегия?

Безусловно, я ориентируюсь на свой вкус, но этот вкус профдеформирован. Когда я смотрю какую-то книжку, она может мне нравится не просто по моим личным читательским предпочтениям, а потому что я понимаю, как могу рассказать об этой книжке, или слышала запросы от иностранных издателей на эту тему, и понимаю, что это сейчас может быть интересно. Мне приходится делать выбор, я не смогла бы работать со всем объемом, который ко мне попадает. Я стараюсь работать только с тем материалом, который у меня самой вызывает восторг. Потому что по-другому не получится. Я не вспомню об этой книге в разговоре с издателем, если сама не буду хотеть о ней рассказать, как можно большему количеству людей. Часто это просто интуиция: вот эта книжка пойдет. И она идет!

— Поменялось ли что-то в работе после 24 февраля? Мы видим, что происходит с покупкой прав на издание в России, а что с продажей русских книг?

Поскольку мы еще внутри этой трагедии, то ничего постоянного нет. Все время что-то меняется. В начале было совершенно непонятно, что делать и как себя вести. Казалось, что все совершенно неуместно. Сейчас я вижу, что моя работа нужна — и моим клиентам, и моим партнерам. Я стараюсь нащупывать интонацию, чтобы сохранять диалог, не дать оборваться связям, которые мы выстраивали столько лет. И я очень благодарна иностранным партнерам, для которых это тоже оказалось важно. Бывают разные специфические ситуации, конечно, и это естественно в сложных обстоятельствах, но массового отказа в сотрудничестве нет. Мы продолжаем общение, и это очень важно и ценно для меня. Еще в первые дни я получила много поддержки от своих издателей, которые понимают, что для людей, которые работали для укрепления международных связей и взаимопонимания между культурами, происходящее — ужас и шок.

и еще немного детских книг:

Сообщение «Но должно же быть и что-то неправильное» появились сначала на Ad Marginem.

Важный тренд — книгоиздание коренных народов Австралии

Anastasia Kolesnik — Tue, 19 Jul 2022 08:06:41 +0000

Австралия — страна, в которой колониальный вопрос стоит очень остро. Движение за права коренных народов появилось еще в первой половине прошлого века, расцвело в шестидесятые (в 1967 году они получили право голоса) и сейчас переживает новый этап. И Тайсон Янкапорта — один из участников этого движения. О том, что происходит в австралийском книгоиздании в последние годы и о нескольких книгах, посвященных истории коренных народов, — в журнале Ad Marginem.

Мария Левунова

Редактор журнала Ad Marginem

Книги о коренных жителях континента и те, которые написаны авторами-автохтонными жителями, — важный тренд австралийского книжного рынка. Издательство Magabala Books, которое публикует исключительно таких авторов, существует с 1987 года, но за последние несколько лет продажи их книг выросли в три раза. Помимо Magabala в стране действуют еще три издательства, которые публикуют только авторов-коренных жителей и поддерживают их грантами. Но в последние годы темой интересуются и другие издательства. «Разговоры на песке» Тайсона Янкапорты в Австралии вышла в издательстве Text publishing, которое до этого не занималось изданием книг на тему коренных народов. А Мелисса Лукашенко (писательницы смешанного происхождения) в 2019 году получила престижную австралийскую книжную премию имени Майлза Франклина.

Рост интереса к теме связывают с движением Black Lives Matter, но проблемы расовой дискриминации в Австралии стоят не менее остро. В 2008 году премьер-министр Австралии Кевин Радд принес свои извинения коренному населению страны, в первую очередь представителям и потомкам «украденных поколений».

Термином «украденные поколения» называют детей, которых забирали из семей в рамках «программы спасения» (в начале XX века считалось, что из-за низкого уровня жизни коренное население вымирает и не может позаботиться о детях). С 1910-го по 1970-й из семей было изъято около двадцати пяти тысяч детей (точность подсчетов оспаривается). Детей помещали в монастыри, детские дома и приемные семьи. Им запрещалось использовать родной язык и общаться с родственниками. Цель была в том, чтобы дети ассимилировались в англо-австралийском обществе, а через несколько поколений и вовсе «выцвели», вступая в браки с белыми. Осмысление этой травмы — одна из главных тем современных авторов.

Отношение к автохтонному населению Австралии меняется, в том числе из-за увеличение количества авторов, относящих себя к нему. Изучение культуры и истории коренных народов входит в обязательный учебный план в австралийских школах, и к каждой книжке-картинке издательства Magabala о культуре и истории прилагается план обсуждения книги для учителей. Но важно не то, что разговор серьезный, а то, что книжка красивая. Вот несколько книг, которые прямо сейчас влияют на умы юных австралийцев — пяти-десяти лет. Все упоминаемые книги написаны писателями-коренными жителями Австралии.

Арчи Роуч, Руби Хантер Took the Children Away

Песня Took the Children Away Арчи Роуча вышла в конце 1980-х и стала символом движения памяти об «украденных поколениях», которое тогда как раз набирало силу. Арчи Роуч был одним из таких «украденных детей». Эта книга, выпущенная к тридцатилетию выхода сингла, во многом повторяет его содержание — иллюстрации, нарисованные женой Роуча (которую тоже забрали из родной семьи в рамках программы) сопровождаются строчками из песни. В книге также есть разворот, с фотографиями из семейного альбома Арчи Роуча: «Это единственное фото моих родителей, которое у меня есть» — подписана одна фотография; «Это единственная наша совместная фотография с братом» — подписана другая.

В этом контексте интересно вспомнить, что Янкапорта — тоже усыновлен, но наоборот — одним из кланов коренного населения. Хотя его приняли в семью, когда тому было уже за тридцать.

Брюс Паско Found

Книга, метафорически рассказывающая об «украденных поколениях», — история теленка, отнятого от семьи. Как заметила одна из читательниц книги, на иллюстрациях видно, что шерсть главного героя светлее, чем у других коров из его семьи, и напомнила, что чаще всего из семей забирали детей смешанного происхождения или тех, чья кожа казалась светлее, чтобы быстрее «вымыть» автохтонное происхождение. Found — первая книжка-картинка Брюса Паско, писателя, получившего большую известность после выхода нон-фикшн книги Dark Emu, которая отчасти породила интерес к теме коренного населения. В своей книге Паско, опираясь на научные работы и другие нон-фикшн книги, отстаивает идею, что первые австралийцы были не только охотниками и собирателями, но и вели сельское хозяйство. Эта идея Паско до сих пор вызывает большие споры, но умение увлекательно рассказывать истории у автора не отнять, что и стало причиной такой популярности книги. В 2020 году вышла детская версия.

Куньи Джун Энн Макинерни Kunyi

Автобиографическая книга художницы о том, что происходило с детьми после того, как их забирали из семей. Детские дома похожи в любой стране — например, в них полно очередей и совсем нет личного пространства. Это энциклопедия жизни в учреждении для детей, основанная на личном опыте. «Мне хотелось показать, что на самом деле чувствовали „украденные дети“, чтобы об этом знали мои дети, чтобы люди поняли, насколько это плохо — отрывать человека от его семьи, культуры, земли, где он вырос». Автор — художница-самоучка. Большинство иллюстраций — часть ее выставки «Мои картины говорят за меня».

Рейчел Бин Саллех, Саманта Фрай Alfred’s War

Это книга не об «украденных поколениях». Альфред — один из забытых солдат Первой мировой. Австралия вступила в войну в 1914-м, но представителей коренного населения стали принимать в армию только в 1917-м, когда солдат из числа белых австралийцев стало не хватать, и то за меньшую плату. Таких солдат называют «потерянными», потому что привилегии ветеранов на них не распространялись. Так, например, белые ветераны после окончания войны имели право на получение земли для обустройства фермы (земля к тому же, как правило, принадлежала коренным племенам). Читатель впервые видит Альфреда уже стариком — он спит в парке и живет случайными заработками. Но мысли его занимает не настоящее, а прошлое. Alfred’s War — это в первую очередь книга о войне и ранах, которые она оставляет в душе тех, кто ее видел.

Жасмин Сеймур Baby business

Это небольшая красивая книга рассказывает о церемонии окуривания младенца — обряда, делающего новорожденного частью сообщества. Окуривание — довольно распространенный ритуал на разные случаи жизни. В «Разговорах на песке» Янкапорта, например, упоминает, что окуривает место для сна тлеющими листьями, чтобы избавиться от привидений.

Забирая детей из семей австралийское правительство заявляло, что спасает их, что их настоящие матери не смогут позаботиться о них и обеспечить их безопасность (проблема с «украденными поколениями» еще в том, что в учреждениях, в которые их помещали, они часто подвергались насилию). В 2020 году церемония окуривания младенцев, важная для сообществ автохтонных жителей, прошла в Университетской больнице Голд-Коста (правда, не в такой волшебной обстановке, как в книге Жасмин Сеймур). В больнице уже несколько лет действует программа Waijungbah Jarjums. По ней женщины из коренных народов Австралии с начала беременности и пока ребенку не исполнится два года могут расчитывать на акушерку и медицинскую сестру из коренных народов, а также на помощь в навигации по системе здравоохранения и культурную безопасность.

(В оформлении обложки использованы фотографии Трейси Моффат — представительницы «украденных поколений»)

Сообщение Важный тренд — книгоиздание коренных народов Австралии появились сначала на Ad Marginem.

Почему мы все еще этим занимаемся?

Anastasia Kolesnik — Fri, 27 May 2022 16:21:51 +0000

Редакторка издательства Ad Mаrginem Виктория Перетицкая побывала на Иерусалимском книжном форуме и Международном фестивале писателей, где послушала наградную речь Джулиана Барнса, Smells Like Teen Spirit в исполнении израильских издателей и множество разговоров о книжной индустрии в постковидном мире. Ее репортаж на нашем сайте.

Виктория Перетицкая

Управляющая редакторка Ad Marginem

В это трудно было поверить, но в мае в Иерусалиме встретились: израильский издатель Владимира Сорокина, бразильский издатель Мирча Кэртэреску, французская издательница Оксаны Васякиной, российский издатель Кристиана Крахта, автор книги «Достоевский in love», Кристиан Крахт, рассказывающий Джошуа Коэну о своей любви к издательству Ad Marginem, американская издательница и редакторка Рейчел Каск и Бена Лернера и многие другие.

После трехлетнего перерыва в Израиле под одной крышей прошел Иерусалимский международный книжный форум и Международный фестиваль писателей, собравшие представителей издательского дела со всего мира. И, кажется, это событие было долгожданным не только для Израиля, но и для всего книжного мира. Во-первых, все наслаждались забытой возможностью живого общения, во-вторых, никогда прежде, по нашему скромному опыту, на подобных мероприятиях атмосфера не была настолько расслабленной, так что с легкостью можно было завести small-talk с CEO крупнейших издательств Европы и Америки и нобелевскими лауреатами по литературе.

Открытие книжного форума

Иерусалимский международный книжный форум (до 2019 года — Международная книжная ярмарка в Иерусалиме) был основан в 1963 году и проходит раз в два года, присуждая специальную Иерусалимскую литературную премию писателям за отстаивание свободы индивидуума в обществе. Лауреатами премии в разные годы были: Бертран Рассел (1963), Эрнесто Сабато (1989), Сьюзен Сонтаг (2001), Карл Уве Кнаусгор (2017). В этом году премию вручили Джулиану Барнсу. В своей онлайн-речи по случаю награждения он выразил беспокойство о возрастающей цензуре в литературе:

«Если бы я был редактором и мне, следуя корпоративной политике, надо было бы на каждой книге размещать предупреждение о содержимом, то на каждой книге от Шекспира и Сервантеса до Достоевского, Светланы Алексиевич и Исмаила Кадаре было бы написано: „Внимание: в этой книге содержится правда“».

В течение трех дней работы форума участники обсуждали будущее книгоиздания в постпандемийном мире, векторы развития аудиокниг и подкастов, будущее книжных ярмарок, рост популярности детской литературы и новые вызовы, с которыми мы сталкиваемся внутри книжной индустрии.

Офис издательства Kinneret Zmora Bitan-Dvir

Заметки на полях

Уход в digital:

«Весь мир — и книжная индустрия в том числе — дигитализируется и демократизируется благодаря искусственному интеллекту: кому нужны литературные критики, когда есть инфлюенсеры и книжные TikTok тренды» — Дэвид Роуэн, основатель и главный редактор WIRED (2008-2017), инвестор

Подкасты и аудиокниги:

Коллеги из Storyrel и Bookwire не устают говорить о растущей популярности аудиокниг. Но это еще не все: подкасты, посвященные конкретным книгам, — ящик Пандоры, который еще нам предстоит открыть. Но и это еще не все: welcome to the world of NFT for publishers and authors!

Проблемы:

Во-первых, индустрия переживает глубокий кризис. Во-вторых, мы все еще не решили вопросы гендерного, классового и расового неравенства (выберите свой вариант). В-третьих, есть опасность, что книжная индустрия станет слишком нишевой.
Но, пожалуй, самую важную мысль произнесла Митци Энджел, президентка и редакторка FSG: «Издатели должны инвестировать не только в книги. Вернее, это мы уже знаем, как делать. Издатели должны инвестировать в своих сотрудников — услышать новое поколение и дать ему право голоса, дать ему возможность рассказать свою историю».

Hakibbutz Hame’ushad — издатели встречают в своём офисе международную группу редакторов и литературных агентов исполнением песни Smells Like Teen Spirit

Книжный рынок самого Израиля переживает не лучшие времена (а, лучших времен, кажется, никогда не было и не будет). В общей сложности в Израиле выходит 8000 наименований в год на разных языках (в основном на иврите и английском), средний тираж — 2500 экземпляров. Две книжные торговые сети — «Стеймацки» и «Цомет Сфарим» — практически являются монополистами и претендуют на 65% с продажи каждой книги. В Израиле три крупных издательских дома со своей сетью импринтов — Kinneret Zmora-Bitan DvirGroup, Modan, Yedioth Ahronoth Group. Хуже всего, как и везде, независимым книгоиздателям, которые в последние несколько лет, из-за ограниченного бюджета были не так активны на рынке и смогли лишь выжить благодаря своим бэклистам. Однако кризис 2020 года сплотил small-press издателей в литературные коллективы, что помогает им выживать в темные времена и придумывать новые способы взаимодействия — литературные фестивали, локальные книжные ярмарки и пр.

Индустрию очень сильно штормит, нам тяжело, мы постоянно недоумеваем, почему мы все еще этим занимаемся. Но мы продолжаем издавать книги и, кажется, надеяться стоит только на взаимопомощь, солидарность мирового книжного сообщества и поддержку читателей.

Фотографии: Виктория Перетицкая

Сообщение Почему мы все еще этим занимаемся? появились сначала на Ad Marginem.

«Результат всей моей жизни»

Anastasia Kolesnik — Mon, 23 May 2022 17:31:43 +0000

Чтобы наследники не могли оспорить ее завещание, она заверила его в присутвии двух психиатров, подтвердивших, что она находится «в здравом уме и твердой памяти» — создательница «Общества девяти» Лоттен фон Крёмер была предусмотрительна. Главным делом своей жизни она назвала альтернативную Нобелевскому комитету шведскую академию, где мужчин и женщин было бы поровну, а пост главы они занимали бы по очереди. Эта академия была создана в 1913 году. О писательнице, издательнице и феминистке, опередившей свое время, написала Наталья Поваляева.

Наталья Поваляева

Литературовед и переводчик; перевела книгу «Смерть домохозяйки и другие эссе»

«Общество девяти» (Samfundet De Nio) — литературная академия, основанная 14 февраля 1913 года в согласии с завещанием шведской писательницы и феминистки Лоттен фон Крёмер. «Общество» составляют девять членов — выдающиеся представители шведской культурной элиты. Главной целью этой организации является популяризация шведской литературы в ее различных видах и жанрах. «Общество девяти» было создано как своего рода альтернатива Шведской академии, в которой традиционно доминировали мужчины. В «Обществе девяти» соблюдение гендерного паритета закреплено уставом организации.

Лоттен фон Крёмер (1828 — 1912)

Шарлотта (Лоттен) Ловиса фон Крёмер родилась в Стокгольме в семье Роберта фон Крёмера, аристократа с финско-шведскими корнями, и Шарлотты Марии Сёдерберг, дочери крупного торговца. В семье было в общей сложности пятеро детей, и согласно биографам, атмосфера в доме Крёмеров была очень благоприятной, проникнутой теплом и взаимной любовью. В 1830 году отец Лоттен был назначен губернатором лена Уппсалы, а новым местом жительства семейства Крёмер стал Уппсальский замок. Детство и юность Лоттен провела в окружении интеллектуальной элиты университетского города. Она получила блестящее домашнее образование — ее учителями были профессора Уппсальского университета. Именно в Уппсале зародилась любовь Лоттен к литературе и проявились первые признаки писательского и поэтического таланта. Семья Крёмер много путешествовала по Швеции и за ее пределами, что способствовало расширению кругозора Лоттен. Таким образом, в юности Лоттен фон Крёмер представляла собой хорошо образованную, обаятельную, умевшую легко завоевывать симпатии окружающих девушку. Однако в возрасте четырнадцати лет Лоттен перенесла скарлатину, в результате чего у нее стал неуклонно ухудшаться слух, что постепенно привело к полной глухоте.

Это коренным образом изменило условия жизни Лоттен — по натуре общительная, последние десятилетия своей жизни она провела практически в полном одиночестве, в собственном доме на улице Виллагатан, 14 в Стокгольме (этот дом сохранился, и в нем теперь проходят регулярные собрания «Общества девяти»).

Единственной ее постоянной компаньонкой была горничная. В последние годы жизни Лоттен многие считали ее странной, эксцентричной. Однако этот факт говорит не столько о Лоттен, сколько о тех стереотипах и предубеждениях, которые существовали в обществе начала ХХ века по отношению к женщинам, которые стремились сохранять независимость и верность своим убеждениям, даже несмотря на физический недуг.

Лоттен фон Крёмер никогда не была замужем, хотя известно, что на протяжении долгого времени она была тайно помолвлена с преподавателем эстетики из Уппсальского университета. Однако чувства не были пропорциональными: Лоттен была горячо влюблена, тогда как ее жених был гораздо более сдержан. В конце концов, он не смог принять феминистских взглядов Лоттен, равно как и ее стремления строить писательскую карьеру. Помолвка была разорвана, но ни она, ни он в дальнейшем не вступили в брак.

Лоттен фон Крёмер была писательницей и поэтессой, а также автором эссеистики и путевых заметок. Кроме того, на протяжении двух лет (с 1877 по 1879 год) она издавала на собственные средства журнал «Наше время» (Vår Tid), в котором стремилась познакомить читателей с самыми современными направлениями литературы. Полное собрание ее сочинений в четырех томах «Общество девяти» издало в 1918 году.

Однако самый заметный вклад Лоттен фон Крёмер внесла не в литературу, а в женское движение. Будучи очень состоятельной женщиной (внушительное наследство от отца было удачно вложено, так что личное состояние Лоттен с каждым годом неуклонно росло), она имела возможность поддерживать различные общества и проекты, целью которых было улучшение положения женщин в обществе и борьба за равноправие полов. Лоттен финансово поддерживала Ассоциацию Фредрики Бремер (Fredrika Bremer-förbundet) — первую в Швеции организацию по защите прав женщин; в 1872 году учредила стипендию для девушек, желающих получить высшее образование в Уппсальском университете; при ее финансовой поддержке в Стокгольме в 1911 году прошел Международный конгресс, посвященный женскому избирательному праву.

Уже этого было более чем достаточно, однако Лоттен мечтала о большем.

«Общество девяти»

Идея создания общества наподобие литературной академии пришла ей в голову задолго до смерти; документы, найденные после смерти Лоттен, позволяют судить о том, что она десятилетиями обдумывала своё будущее детище. В 1879 году Лоттен фон Крёмер составила первое завещание, в котором изъявлялось пожелание на оставленные ею средства организовать общество, которое присуждало бы стипендии за литературные достижения, а также продолжало издавать журнал «Наше время». Впоследствии Лоттен составила еще не одно завещание, но в каждом последующем непременно фигурировал план создания общества.

Немало было и вариантов названия для будущего детища. Некоторые варианты, например, включали в себя имя Альф: Общество Альфхем (Alfhem — дословно «дом, жилище Альфа»), Шведское общество Альфхем и т.п. Альфом, заметим, звали любимого пса Лоттен, который на протяжении многих лет был ее единственным другом.

Лоттен фон Крёмер умерла 23 декабря 1912 года в возрасте 84 лет. В ее последнем завещании, составленном 2 июня 1910 года, говорилось о том, что все ее состояние (порядка 40 миллионов шведских крон в современном эквиваленте), за исключением незначительных выплат по долговым обязательствам, пошлин на наследство, а также скромных сумм родственникам и горничной Тильде Монссон, должно быть употреблено «на создание фонда имени Лоттен фон Крёмер (Lotten von Kræmers Stiftelse), юридическим представителем и управляющим которого должно стать специально созданное для этой цели „Общество девяти“».

Далее в завещании говорилось: «Целью и задачей общества должна стать популяризация шведской художественной литературы посредством присуждения премий за произведения, опубликованные как в печати, так и в журнальных изданиях». В завещании также были прописаны ключевые пункты устава будущего общества. Членами общества избираются пожизненно девять выдающихся деятелей культуры. Кресла 3, 5, 7 и 9 должны занимать мужчины, кресла 2, 4, 6 и 8 — женщины. Кресло номер один занимает председатель; этот пост по очереди должны занимать мужчины и женщины.

Сам по себе такой проект, явно манифестирующий гендерное равенство в сфере, которая в начале ХХ века по-прежнему была монополизирована мужчинами, был невероятно прогрессивным, чтобы не сказать — революционным.

Это была явная, демонстративная альтернатива Шведской академии, в которую женщина была впервые избрана только в 1914 году — с момента основания организации в 1786 году. Этой женщиной была Сельма Лагерлёф, которая также состояла и в «Обществе девяти».

В завещании Лоттен также предлагался первый состав «Общества» — семеро из девяти упомянутых в завещании кандидатов благодарно приняли предложение, двое недостающих были избраны этими семерыми в день основания общества.

14 февраля 1913 года «Общество девяти» было официально учреждено.

Однако только в 1916 году «Общество» заработало в полную силу, и связано это было с юридическими сложностями вокруг завещания Лоттен.

«Общество девяти» в 1913 году

В начале 1990-х годов тогдашние члены «Общества девяти» получили документ от наследников некоей Исы Оттелин. Документ представлял собой благодарственное письмо от 12 июня 1915 года, в котором первые члены «Общества девяти» искренне благодарили Ису за то, что она сочла необходимым исполнить последнюю волю покойной Лоттен фон Крёмер и признать правомерной передачу ее средств «Обществу». Письмо было написано каллиграфическом почерком на дорогой бумаге формата фолио и переплетено французским переплетом. Подписано письмо было всеми тогдашними членами «Общества девяти»: председателем Виктором Альмквистом, Сельмой Лагерлёф, Карлом Волином, Эллен Кей, Эриком Хеденом, Черстин Хорд аф Сегерштад, Йораном Бьёркманом, Анной Марией Роос и Юном Ландквистом.

Благодарность, выраженная таким помпезным, на первый взгляд, образом, была не случайной — вокруг завещания Лоттен фон Крёмер развернулись настоящии баталии. Упомянутая выше Иса Оттелин была племянницей Лоттен фон Крёмер — и единственной из ее одиннадцати племянников, племянниц и внучатых племянников, кто не стал оспаривать завещание. Все остальные родственники решили оспорить завещание в суде на том основании, что Лоттен якобы страдала помутнением рассудка, когда составляла документ. Так начался, по мнению юриста, музыковеда, джазового музыканта и бывшего члена «Общества девяти» Андерса Р. Эмана, один из самых скандальных и запутанных процессов по делу о завещании в истории Швеции.

Родственники Лоттен не стеснялись в выборе средств для того, чтобы вернуть себе то, что, по их мнению, причиталось им по праву. Стремясь представить свою покойную родственницу сумасшедшей, они нанимали одного доктора за другим, чтобы те в суде «подтвердили» эту версию. Но Лоттен предусмотрела такой вариант развития событий, о чем родственники, конечно, знать не могли.

Незадолго до юридического заверения своей последней воли Лоттен пригласила двух известнейших психиатров для освидетельствования самой себя; доктора констатировали, что Лоттен находится в здравом уме и способна осознанно принимать самостоятельные решения. Они же присутствовали при заверении завещания и оставили письменное свидетельство результатов осмотра Лоттен.

Тем не менее, судебный процесс затянулся на несколько лет и стоил немалых нервов и беспокойств членам «Общества девяти». Однако в итоге справедливость восторжествовала, и «Общество» вступило в свои права.

С тех «Общество девяти» — «результат всей моей жизни», как назвала его в своем завещании Лоттен фон Крёмер — существует, сохраняя те пункты устава, которые были приняты со дня его основания, и осуществляя свою главную цель — содействовать продвижению и популяризации шведской литературы. «Общество» занимается присуждением ряда значительных премий, а также устраивает различные литературные мероприятия.

В настоящий момент «Общество девяти» присуждает в общей сложности 11 премий. Вот некоторые из них:

главная премия (STORA PRISET) — 400.000 крон;
премия имени Лоттен фон Крёмер (LOTTEN VON KRÆMERS PRIS) — за лучшую эссеистику, 200.00 крон;
премия Карла Веннберга (KARL VENNBERGS PRIS) — премия лучшему молодому поэту — 150.000 крон;
премия за лучший художественный перевод (ÖVERSÄTTARPRISET) — 100.000 крон.

Сейчас в «Общество девяти» входит Нина Бёртон, книгу которой мы издали в этом году.

Сообщение «Результат всей моей жизни» появились сначала на Ad Marginem.

Дискуссия о будущем издательского дела

rights@admarginem.ru — Tue, 09 Nov 2021 14:09:46 +0000

В середине октября в рамках виртуального фестиваля «Германия-экспресс» Года Германии в России мы приняли участие в дискуссии «Издательство завтрашнего дня: женщины в книжном деле». Совместно с Ариной Бойко, писательницей и издательницей журнала «Незнание», управляющая редакторка Ad Marginem Виктория Перетицкая обсудила с немецкими коллегами — Таней Лангер, писательницей и издательницей Bübül Verlag Berlin, и Николой Рихтер, издательницей Mikrotext — будущее издательского дела. Какие вызовы стоят перед издательским делом сегодня, как реагирует отрасль на повсеместную цифровизацию, и отразилась ли пандемия на ее развитии, просто ли женщине стать издателем в Германии и России — об этом читайте в расшифровке беседы.

Арина Бойко: Здравствуйте. Всем добрый вечер, кто нас смотрит. Мы начинаем нашу дискуссию «Издательство завтрашнего дня». И я начну с того, что представлю наших сегодняшних спикерок и потом расскажу, о чем будем говорить. И расскажу немного про себя. Сегодня с нами Никола Рихтер, издательница и авторка. Никола — основательница независимого издательства Mikrotext.

Таня Лангер — писательница и основательница многоязычного издательства Bübül Verlag Berlin.

И Виктория Перетицкая — управляющая редакторка издательства Ad Marginem.

Сегодня мы поговорим о проблемах и сложностях, с которыми мы сталкиваемся в процессе издания книг и о том, что мы вообще хотим издавать, что мы издаем и почему мы это делаем, ведь это такой большой труд. И я говорю «мы» не просто так, я издательница и соредакторка литературного журнала «Незнание». Но сегодня я буду модерировать и задавать разные вопросы. И, пожалуй, начну с первого вопроса. Попрошу каждую участницу рассказать подробней о своем издательстве: самое важное, что мы должны знать, какие тексты публикуете, и почему их? Как появилось ваше издательство? В общем, все, что считаете нужным и важным знать о вас. Передам слово, может, тому, кто готов уже?

Никола Рихтер: Да, я могу начать, пожалуй. Спасибо большое. Я очень рада присутствовать здесь. Большой привет российским и германским участникам. Я издательница в издательстве Mikrotext, создано оно было в 2013 году. Я создала это издательство как читательница и как авторка. С нулевых годов я живу в Берлине. Училась на последних курсах литературного факультета, проводила литературные чтения в кафе, участвовала в работе литературного журнала и занималась блогерской деятельностью. Я знала, что многих авторов не издают, потому что или тексты слишком короткие — на книжку не хватает, или тексты слишком длинные, потому что они не помещаются в издательский, журнальный формат. И я создала издательство Mikrotext, которое занимается нарративными текстами и которые, может быть, выходят за границы конкретного жанра. Такие тексты часто появляются в сети: будь то Twitter, будь то подпись к фотографии в Instagram. Например, роман «Как стать несчастной с мужчиной» — это фактически дневник, состоящий из записей в блоге, которые превратились в роман. Эта форма текстов меня интересовала, и это действительно важный пункт. Мы рассматриваем наше издательство как издательство, принимающее активное участие в процессе, то есть мы стараемся писать о сегодняшнем и завтрашнем мире, определить, как и куда движется наше общество. И текст таким образом взаимодействует со мной как с субъектом и с окружающим миром. Таким образом, мы создали среду, фактически цифровую вселенную вокруг издательства. Можно войти в этот круг, проводятся проекты краудфандинга, рассылаются электронные книги, некоторые книги выходят на английском языке. Так что вокруг издательства возник целый ряд таких структур-спутников, которые выходят за рамки чисто издательской деятельности.

Таня Лангер: Здравствуйте-здравствуйте! Я тоже чрезвычайно рада, что вы меня пригласили. К сожалению, я еще не бывала ни в Москве, ни вообще в России. Но бывала моя дочь, она много рассказывала мне. Я сама писательница, с конца 90-х я публикуюсь: это романы, рассказы, аудиопостановки и, кроме того, у меня есть издательство. Называется издательство Bübül. Bü — это начало слова «книги» в немецком, и, кроме того, BUBUL — это по-турецки «соловей». И действительно, бывают тексты, которые не находят себе места в крупных издательствах, и я в этой связи обратилась и к иллюстраторам, спросила их, готовы ли они иллюстрировать такие короткие тексты. Вот, например, небольшая книжечка, иллюстрированная одной художницей. Книжки обычно небольшие, но при этом — вот видите, книга иранских авторов, короткие рассказы. Меня очень интересует взаимодействие литературы и изобразительного искусства, потому что иранские авторы действительно стремятся к тому, чтобы они были представлены в таком современном формате, а не просто в каких-то персидских завитушках. И поэтому мы попросили сделать современные фотографии. Вот книга Фарибы Бвафи, здесь мы выбрали абстрактные иллюстрации, поскольку она стремилась к тому, чтобы эта идентичность не прослеживалась сразу. Вот здесь вы видите немецкий рассказ, переведенный на арабский.

Мы знаем, что достаточно много переводится с арабского на немецкий, но вот мы увидели, что сирийцам, которые приезжают в Германию, им трудно пока читать по-немецки, а им интересно познакомиться с современной немецкой литературой. А на арабский переводится с немецкого довольно мало. Что касается детских книг, мне интересно издавать многоязычные книги. Вот здесь книжка одновременно на испанском, каталанском и немецком.

И там есть задания, которые позволяют ребенку познакомиться с языками. Кроме того, часто используются языки, которые действительно необычные, как например, романез — язык синти и рома. Или, например, иврит. Здесь вы видите детские рассказы для того, чтобы продемонстрировать нашим читателям многообразие мира, в том числе и с этой стороны. Вот то, что я хотела сказать в качестве вводной части.

Виктория Перетицкая: Добрый вечер. Я работаю в издательстве Ad Marginem, которому в этом году исполнилось 27 лет, если не ошибаюсь. Я работаю последние пять, даже пять с половиной лет. И я попала в издательство сразу после окончания магистратуры в Шанинке. Издательство было основано в 1993 году. Изначально в фокусе находились классические философские тексты. Впервые на русском языке появились работы Мартина Хайдеггера, Мишеля Фуко, Беньямина. В конце 90-х под брендом Ad Marginem стала выходить новая современная российская проза таких писателей, как Владимир Сорокин, Эдуард Лимонов, Михаил Елизаров. В этот же период стала также выходить и переводная проза. Мы издавали и издаем Кристиана Крахта, Джонатана Литтелла. И параллельно выходили книги с современной арт-повесткой. Почти десять лет назад мы вместе с Музеем современного искусства «Гараж» запустили совместную издательскую программу. За это время мы заняли нишу, связанную с современным искусством, теорией искусства, кураторскими практиками и теорией культуры. И если говорить о том, что из себя представляет издательство Ad Marginem сегодня, то мы издаем переводной нон-фикшн, пограничные жанры на территории философии, новой антропологии, экономики, социальных наук, теории культуры, современного искусства. У нас также есть импринт, посвященный иллюстрированному нон-фикшну для взрослых и детей. Но несмотря на всю эту многоликую историю и изменения траектории движения Ad Marginem, у нас всегда был и остается интерес к новому междисциплинарному знанию, пограничным жанрам, духу времени. В данный момент мы находимся в состоянии пересборки программы. Это перезапуск нашей фикшн-линейки. Год назад мы впервые за очень долгое время выпустили художественный текст. Это роман «Crudo» Оливии Лэнг, современной британской писательницы. До этого мы издали ее, теперь уже бестселлер, «Одинокий город» и наверное, можно сказать, что в какой-то степени, Оливия Лэнг приоткрыла нам двери в новое пространство автофикшн литературы — текстов, написанных женщинами, текстов, осмысляющих травматический опыт, текстов о природе и искусстве как терапии и того, что связано с новой тревожностью и поисками потерянной идентичности. Вот, например, на днях у нас вышел первый том трилогии Рейчел Каск. Это то, чем мы сегодня занимаемся.

Арина Бойко: Спасибо большое. Из ваших ответов я поняла, что мы все это начали делать — издавать книги вообще, — потому что мы все столкнулись с какими-то сложностями, как, например, для слишком коротких или слишком длинных текстов не находится места в издательствах, или просто крупные издательства не хотят публиковать определенные тексты на других языках и в принципе их мало. Или как в России, действительно, не существовало переводов каких-то текстов до издательства Ad Marginem, до того, как они это выпустили. И вот следующий вопрос о том, что остались ли эти проблемы сегодня — какие-то нерешенные? Вообще, с какими сложностями вы сталкиваетесь, работая? Понятно, что мы все начинали это делать когда-то. Но теперь мы можем сравнить из сегодняшнего дня: что поменялось, что-то, может быть, до сих пор так и осталось. И может быть порассуждать немного об этом.

Таня Лангер: Позвольте я начну. Действительно, многое изменилось, особенно с 2016 года в Германии. Появилось множество независимых малых издательств, и они старались нести репрезентативную функцию всему многообразию нашего общества. Да, конечно, бывает сложно быть в курсе, быть на гребне волны и успевать это все еще тематизировать. И например, мне хотелось бы, я стараюсь представлять творческих деятелей, которые не являются мейнстримом, сейчас не являются самыми популярными, в центре внимания. Вот, например, здесь у нас есть интерактивный проект с одним творческим деятелем — вместе с прохожими они разбили такой сад посреди города. Или, например, когда рассказываются истории для детей или повседневные истории. У меня иногда бывает такое чувство: контакт между поколениями довольно разный и бывает, что это единственный шанс между поколениями обменяться своими историями.

Никола Рихтер: Мне кажется, что проблемы здесь следующие. Я всегда хотела открыть канал для голосов, которые, может быть, не слышны и, конечно, многое меняется. Например, сейчас публикуются тексты из Facebook и Twitter. Есть сейчас такое издательство, которое это делает. Но также мы осознаем, что не только на бумаге происходит публикация постов. И что бывают и разные исключения: есть автор, который пишет свои тексты карандашом, и они потом обрабатываются и превращаются в книги. И мне кажется, очень многое сейчас изменилось. Например, когда я в 2013 году начала, я была пионером и мне приходилось всегда поднимать тему электронных книг и, в общем-то, я превратилась в электронного издателя, так считалось. Но на самом деле моя деятельность этим не ограничивается, потому что есть, допустим, книга, а есть услуга — это разные вещи. Или, например, когда журнал публикуется, то нужно, чтобы текст дошел до читателя — это самое главное. Иногда, конечно, возникают вопросы: а нужно ли нам вообще издательство, если мы можем сами публиковать свои тексты. Можно тексты сохранять, распространять, архивировать и печатать — и это все возможно без издательства. И, в общем-то, этот вопрос поднимается для всех издательств: почему мы все еще существуем и как можно это сделать по-другому. Вот один пример: я все время пробую что-то новое. И здорово, конечно, что я получила два раза приз — это награда среди издателей, это классно, и деньги я получила. В итоге получается, что я могу сотрудничать как гостевое издательство с другими издательствами. И для меня было важно, чтобы это была именно кураторская практика, где можно выбирать тексты. И в итоге, с опозданием, но, тем не менее, такая книга была издана. Это песенные тексты музыкантов Германии и, например, для сравнения с Бейонсе, мы хотели сказать, что это тоже очень важная музыкальная сцена и женщины в поп-музыке Германии играют большую роль. Тем не менее, их довольно мало приглашают на фестивали, даже после того, как начался коронавирус —процент очень низкий и мы спланировали в итоге фестиваль. Мы хотим все коллективы пригласить на сцену, чтобы они выступали и их услышали. А теперь можно еще почитать их тексты песен — это здорово!

Виктория Перетицкая: Мне кажется, нам как издательству — поскольку мы в основном издаем переводную литературу — сейчас и раньше было важно показать многоголосие мировой литературы, поэтому нам важно издавать переводы не только с английского, но и с немецкого, французского, шведского, норвежского языков и других. Мне кажется, для нашего контекста это до сих пор важно, начиная с 1990-х.

Не так много времени прошло, и мы до сих пор пытаемся восполнить пробел культурной изолированности, которая была раньше и на каких-то территориях она до сих пор остается.

Поэтому мы пытаемся показать мировое литературное наследие.

Арина Бойко: Спасибо за ваши ответы. Мне кажется, эта тема всплывала с самого первого вашего представления, что мы все представительницы независимых издательств и не мейнстримной литературы, не массовой. Насколько вы себя чувствуете независимыми и свободными как издательства и не чувствуете на себе давление того, что все равно нужно издавать то, что хорошо, например, продается или попадает в какой-то определенный тренд? Часто ли вам приходится совершать этот выбор: издать что-то, что может быть, еще не популярно или в принципе не популярно — но то, что вы считаете важным и издать, или что-то, что будет хорошо продаваться и точно станет хитом?

Таня Лангер: Я всегда выпускаю тиражи где-то 100-200 экземпляров, иногда 500 максимум. Изначально была идея маленькой розницы для выставок или, может быть, читальных залов, где вы непосредственно соприкасаетесь с читателем. Конечно, с коронавирусом все это стало сложнее. Поэтому хорошее решение — электронный формат, как Никола это делает. Но я с самого начала решила, что не буду поддаваться этому финансовому давлению, которое в итоге меня парализует, по сути. То есть я лучше буду выпускать маленькие тиражи, если что, я их допечатаю. Мне нравится это физическое тактильное восприятие, я люблю это. Я занимаюсь теми темами, которые меня волнуют и может быть книгами, о которых другие издательства скажут: так, это не туда и не сюда или непонятно, это детская книга или книга для взрослых. Вот посмотрите, это книга Хабиба Тенгора, это французско-алжирский поэт. То есть он, по сути, пишет о своем детстве в Алжире уже будучи во Франции, как взрослый человек, который об этом вспоминает. И здесь возникает вопрос: это вообще книга для детей или для взрослых? В принципе, могут быть книги, которые могут написать представители старшего поколения, и это может почитать и взрослый, и ребенок. Или мы включаем иногда шрифт Брайля в наши книги. Может быть, бывают вещи, которые, скажем так, внешне притягательны или фееричны, но они очень важны, и мы хотим открыть перспективу на что-то, точку зрения, и чтобы еще был какой-то игровой элемент.

И я стараюсь не спрашивать себя, насколько хорошо это будет продаваться, мне важно желание свести автора с читателем.

Виктория Перетицкая: Я могу добавить, что мы никогда не смотрели в сторону коммерческой литературы и на наши решения никогда не влияли награды авторов и количество этих наград. Скорее, мы пытаемся понять, в какой контекст встанет в нашем портфеле та или иная книга. Это влияет на наше решение. Но также иногда случается так, что тексты, которые нам понравились и мы захотели их издать, впоследствии обретают аудиторию, о которой мы раньше не думали. Например, как наш абсолютный лонгселлер — книги Флориана Иллеса, которые уже на протяжении семи лет остаются нашим главным лонгселлером. В начале мы не думали о том, что будет именно так, о том, что этот текст приобретет новую аудиторию и к нам придут какие-то новые читатели.

Арина Бойко: А лонгселлер — это то, что продается долго?

Виктория Перетицкая: Да, то, что долго находится в топе продаж. Да, это иногда случается.

Таня Лангер: Позвольте я еще добавлю. Очень интересно, что ты говоришь, Виктория, что это лонгселлер. Потому что в Германии, например, рынок очень быстрый, а для некоторых книг нужно больше времени. И часто бывает так, что на начальном этапе вы не так много продали экземпляров, но вы открываете дверь для автора, который может общаться с читателем, может читать лекции, проходят какие-то встречи и т. д. Но, конечно, сумасшедший элемент в этом есть, потому что вы не знаете, кто, собственно, к вам приходит через эту книгу. Иногда это будет довольно необычно. И кстати, здесь есть такой организаторский элемент, потому что мы сводим аудиторию с автором и создаем такой нетворкинг — это все большую роль играет сейчас.

Никола Рихтер: Вот сейчас мы стали обсуждать такие понятия как лонгселлер, мы не должны забывать о понятии бэклист. Бэклист — это возможности продаж, такие издательства как Shurkamp и другие — они уже оцифровывают свой бэклист. Это означает, что они могут микротиражами допечатывать свои книги по потребности и это действительно самые маленькие тиражи. Очень элегантные решения, где, конечно, ничего не написано в этой книге, что это малый тираж допечатки, но у нас нет бэклист. Я могу сказать, что многие титулы продолжают у нас сохранять актуальность. Потому что я, как читательница, действительно очень слежу за текстами, которые выходят в германоязычном языковом пространстве, я очень много читаю того, что рекомендуют люди в журналах, на мероприятиях и это действительно очень важный момент для издательской деятельности — то есть нужно общаться с людьми, нужно обмениваться мнениями, спрашивать у людей, а что ты сейчас читаешь, что ты мне можешь порекомендовать, то есть у меня действительно большая группа людей вокруг издательства, которая мне присылает советы и рекомендации. Кроме того, добавляется и интернет: и здесь также очень важен этот маркетинг рекомендаций и когда ты общаешься с такими людьми в таких группах, ты действительно натыкаешься на интересные вещи.

Так что рынок, скорее, это объект исследований, рынок — это не цель, это объект исследований, здесь соотношение переворачивается, появляется такая игра: ну рынок покажи, что есть новенького?

Конечно, я хочу, продавать и что-то новое. Мы начали с тиража 500 экземпляров. Вот эту книгу мы напечатали тиражом 3000 экземпляров — это такая тактичная любовная история. И мне бы хотелось выводить на арену новых авторов, и я думаю, что это проблема в издательском деле, в целом. Потому что это, на самом деле, деятельность творческая, но и при этом и деятельность экономическая. То есть мы здесь имеем дело с деньгами и, я не помню, С. Фишер сказал когда-то, что самый простой способ сжечь деньги — это создать издательство. А мы не хотим сжигать деньги, мы хотим что-то продавать и что-то зарабатывать, но бестселлеры все-таки делаются по-другому: они связаны с крупным маркетингом, с крупным PR, так что я себе эту цель не ставлю.

Арина Бойко: Спасибо. Для меня это очень знакомо и близко, то, что вы все сказали. Особенно мне понравилась формулировка о том, что рынок — это исследование, и у нас тоже, например, маленькие тиражи у журнала и сейчас вот 300 экземпляров (последний номер) — самый большой. Следующий будет вообще огромный для нас тираж — 1000 экземпляров. И мы надеемся, что он станет лонгселлером и будет сам продаваться как-то. Но, вообще, мы тоже не гонимся за прибылью и печатаем маленькие тиражи, чтобы было приятно потрогать, продавать небольшими порциями в независимых книжных и не чувствовать какого-то давления на себе. Мне то грустно, что вот мы напечатали и у меня до сих пор несколько коробок дома лежит, я думаю, зачем печатали, всегда можно допечатать. И мне кажется, эта дискуссия подводит нас к такому вопросу, кто вообще ваши читатели? Для кого вы публикуете? Знаете ли вы этих людей? Насколько хорошо вы их знаете? И может быть, были какие-то неожиданности с этим связанные, что вы узнавали, что какие-то люди не те, кого вы себе представляли, оказывается, читают ваши книги? Вообще, стабильна ли эта аудитория или от книги к книге это разные люди?

Никола Рихтер: Как сказала Виктория, каждая новая книга — это новая целевая аудитория. И тут я могу подтвердить слова Виктории: важно действительно каждый раз находить новую целевую аудиторию. Вот вы видите безупречный синий цвет: это сборник рассказов, автора я нашла в Twitter — у нее огромное количество подписчиков и она действительно очень интересно пишет в Twitter, с одной стороны. Но, с другой стороны, она поддерживает многих других и поэтому ее поддерживают, и такие читатели поддерживают мое издательство. Или вот видите сборник песен, например. Тоже очень интересный был проект и в этой связи очень трудно представить свою целевую аудиторию, трудно представить своего читателя. Мы контактируем с читателем на выставках, на крупных мероприятиях, но в Берлине, например, у нас была масса мероприятий — каждый вечер что-то происходило и было очень трудно в малые издательства пригласить публику. Я знаю, что крупные издательства тоже часто не хотят делать крупные мероприятия в Берлине потому, что организуешь большое мероприятие, а потом приходит 20 человек. Так что здесь нужно посмотреть в разных направлениях и обращаться к публике по многим каналам и через живые мероприятия, и через интернет. Мы проводили мероприятия, куда был вход по билетам, например, которые не записывались. То есть здесь важно действительно поддерживать в публике любопытство, но конкуренция высока. Книги — это далеко не единственный способ развлечения. В этом смысле пандемия нам помогла, потому что люди не хотели сидеть только перед компьютером, стали больше читать.

Таня Лангер: Здесь мне гораздо интереснее было бы узнать, как выглядит ситуация в России? Какой у вас в этой связи опыт? Есть ли разница: издаешь ты книжку цифровую или на бумаге? Потому что мне кажется, что бумажная форма в меньшей степени контролируется теми, от кого мы не хотели бы контроль. Сможете по этому поводу высказаться?

Виктория Перетицкая: Мне кажется, рынок электронных книг в России развивается очень быстро. Бумажные книги тоже быстро находят своего читателя. Но что изменилось за последнее время, это то, что с начала пандемии мы стали выпускать электронные книги за две недели до выхода печатной версии. Таким образом те читатели, которые пользуются электронными книгами и любят читать электронные книги, составляют какое-то мнение о книге до ее выхода в печатном формате. Потом многие покупают печатные версии, потому что им эта книга очень понравилась, и они хотят видеть ее у себя в библиотеке в физическом виде.

Арина Бойко: Мне кажется, что у нас в России действительно статус этих книг практически уравнен. Есть определенные сервисы, где можно читать электронные книги: Bookmate, ЛитРес, еще несколько, которые работают по подписке. Там публикуются электронные версии книг, издательских новинок, которые выходят практически одновременно или, как Виктория сказала, даже раньше печатной версии. И это все доступно. Особенно в электронном формате. Потому что мне кажется, что бумажные книги становятся дороже. И это уже довольно редко: вот я, например, очень мало покупаю книг, очень тщательно выбираю, что покупать, что добавлять в свою библиотеку. Мне кажется, что все равно многие люди активно покупают бумажные книги и заказывают их онлайн. Насчет того, что доступнее издательствам — независимым или крупным, у которых есть много редакций (у нас их два). И мне кажется, что на самом деле, это не совсем так работает: что электронные книги какой-то другой статус имеют, потому что также на этих платформах — о чем говорила Никола — зачем вообще издательства, если сегодня можно опубликовать в интернете или на какой-то платформе свой текст отдельной книгой. Мне кажется, что у нас все равно считается — это я сейчас говорю в первую очередь, как человек, который тоже пишет сам, как писательница — у нас, все-таки, опубликованное что-то в издательстве имеет больший вес и издательство сразу маркирует выход книги. Издательство сразу много говорит об этой книге, хотя ты можешь не знать, о чем эта книга и кто ее написал. Например, в Ad Marginem выходит книга и мы сразу понимаем, что это будет какая-то интеллектуальная литература. Даже если это будет роман, вряд ли это будет какой-то популярно или супердоступно написанный роман, скорее всего, это будет какой-то гибридный жанр или автофикшн или что-то такое. По крайне мере, мне так кажется. Я бы так добавила про наш опыт.

И если ни у кого нет добавлений, то я бы перешла к следующему вопросу. Какие тексты мы хотим издавать и о чем? Мне интересно послушать, какие три или больше тем, волнующих вас, каждый из вас может назвать? Это могут быть, как уже находящиеся у вас в работе проекты либо вообще то, что вас просто интересует? Мы, например, в «Незнании» каждый раз выбираем тему номера и это становится темой open call. Тему, на которую мы каждый раз ищем тексты и каждый раз специально обсуждаем, про что нам будет интересно почитать двести или больше текстов, которые нам пришлют. А что интересно вам?

Таня Лангер: Я для себя не могу особенно что-то выделить. У меня есть сейчас некоторые книги, которые планируются к выходу. Кроме того, есть целый ряд авторов, которые действительно пишут о том, как они пишут, как они пришли к тому, чтобы писать, какую роль сыграли, скажем, родители, матери. Вот у меня есть, например, автор из Вильнюса и его стихи должны быть выпущены. Это воспоминание о его жизни и культурных изменениях, о попытках найти свои ориентиры. С другой стороны, есть молодые авторки, поэтессы, которые пишут совершенно по-другому, в другом стиле и ищут другой совершенно путь, который кажется их ровесницам также не соответствующим веяниям времени. Часто слышишь: «Они меня не понимают, потому что взгляд другой или взгляд под другим углом». То есть мне важна в этой связи поэзия, которая посвящена экзистенциальным темам и тем художественным позициям, которые необычны. Они имеют свой собственный особый подход и стараются представить некоторые миры своих образов несмотря на то, что считают, что как-то исключены из мира и находятся за бортом современности. Диалог между поколениями очень важен. И, например, у нас есть поэтесса, ей 31 год и она еще создает картины.

Никола Рихтер: В моем издательстве аналогичная ситуация: я не стараюсь всегда искать одни и те же, скажем так, профили авторов. Я стараюсь разных авторов и авторок привлекать: могут быть совсем молодые и более элегантного возраста из Германии. Совсем необязательно, что они хотят писать по-немецки. Один из центральных проектов моего издательства — вот эта книга, одна из первых книг, которая у нас издалась, сирийский автор, который на севере Сирии работал кузнецом, а потом он стал публиковаться и стал очень знаменитым благодаря своим метким, ироничным, саркастическим заметкам, различным комментариям и т. д. Потом он все это оформил в книгу. В итоге, с этой книгой он переехал в Германию. Он не хочет, чтобы теперь эта книга была на рынке. Она была издана на немецком языке, и на английском, и испанском, конечно, на арабском, есть аргентинский вариант испанского и даже сделали постановку пьесы по этой книге. Автор хочет создать своего рода ремикс этой книги. Он сказал, что это будет первая ремикс-книга на Facebook. Она содержит пару постов в соцсетях и некоторые тексты, которые были изданы уже в Германии. Там такие пикантные вопросы из серии: что кузнец с севера Сирии будет делать в Германии, а вдруг он, например, пойдет в клуб свингеров. Как он там будет общаться? Речь о бытовых конфликтах цивилизаций, которые постоянно всплывают. Книга публикуется одновременно и на немецком, и на арабском. Получается, в одной книге спереди мы читаем по-немецки, а если открываем сзади, то мы в обратную сторону читаем по-арабски. И хочется таким образом изменить привычки читателей: и немецкоязычных, и арабоязычных, чтобы произошло такое столкновение культур. И это будет прекрасный проект. У нас даже на Facebook как две колонны идут тексты и анонсы на двух языках, и вообще тексты об этой книге. Она должна уже через несколько месяцев выйти. Здесь, конечно, поднимаются такие вопросы, как власть и беспомощность. В принципе, мы любим такие темы, которые могут быть и очень личными, и актуальными, например, каким языком говорит беспомощность?

Виктория Перетицкая: Мне кажется, что чтение не обязательно должно быть бегством в другой мир или бегством от реальности. Ему также необходимо присутствовать в этом мире. Оно должно быть вовлеченным, оно также может быть неудобным и тревожным и вовлекать читателя, то есть быть партиципаторным. Но нам, я думаю, интересны также современные голоса, которым удалось найти слова или концепции, которым удалось описать мир, в котором мы живем. И один из них, например, это британский философ и культуролог Марк Фишер. Статьи и эссе из его блога мы собираемся издавать в следующем году. То есть это литература, которая дает возможность описать происходящее. И в то же время к этому также относится пограничный жанр автофикшн. Такие тексты, как у Рейчел Каск или, например, не совсем автофикшн, но тем не менее. Вот у нас на этой неделе вышла книга молодого немецкого писателя Лейфа Рандта — он немного отличается от того, что мы привыкли издавать, потому что это совсем такой художественный текст, описывающий жизнь миллениалов. Но в тоже время он четко описал то, что действительно происходит. Как говорят немецкие критики, это «абсолютное сейчас», происходящее в данный момент. Получается, он тоже нашел слова описать эту современность. Я думаю, такие тексты нам также интересны.

Арина Бойко: Спасибо большое. Я хотела спросить, есть ли у нас вопросы от зрителей и слушателей и, если есть как-то мне передать, потому что осталось совсем немного времени. Вот, я вижу вопрос.Таня, на каких языках выпускает книги Ваше издательство?

Таня Лангер: В моем издательстве: арабский, персидский, португальский, французский, романез, иврит, каталанский, испанский, что-то я еще забыла. Польский у нас тоже. Моя проблема в том, что я не специализируюсь на чем-то. То есть что мне попадается, я это собираю. Часто наши книги издаются на двух языках, чтобы, как минимум, второй язык был виден, если его невозможно прочитать, то есть читатель не может прочитать.

Арина Бойко: Спасибо. Вопрос к Виктории пришел: кто делает обложки ваших книг? Это всегда искусство.

Виктория Перетицкая: Спасибо большое. Кстати, как и с нашей программой, мы также приветствуем подход многообразия и пытаемся работать с разными дизайнерами, их довольно много. Мы работаем со студией дизайна ABCdesign, мы работаем и с независимыми дизайнерами — это Анна Сухова, Екатерина Лупанова, тоже в последнее время делает для нас много обложек. Мы всегда пытаемся как-то разнообразить наш визуальный облик.

Арина Бойко: Пока вроде не вижу еще вопросов. Тогда в оставшиеся несколько минут задам последний вопрос от себя. Мне кажется, нам удалось многое обсудить сегодня, что связано с издательским процессом, мне бы хотелось еще затронуть тему того, что мы все издательницы, именно женщины в издательском мире, есть ли у вас впечатление, что это делает нашу работу труднее или это может нам помочь? Можете ли вы дать напутствие тем, кто занимается издательским делом или любой литературной работой, потому что мне кажется, что это огромный труд, который ты делаешь всегда не ради денег, ради чего-то другого?

Виктория Перетицкая: То, что происходит в России, мне кажется, мы сталкиваемся с теми же вопросами, с которыми сталкиваются женщины в других отраслях. Когда в начале пути ты находишься на низкой позиции с низкой зарплатой и с небольшими надеждами на продвижение и в то же время твой круг задач объемный. Да, неравенство продолжает присутствовать. Ситуация меняется, но она меняется очень медленно. Мне кажется также, что в целом не хватает как нашему рынку, так и нашему сообществу — потому что у нас маленький книжный рынок, несмотря на большую страну, — а не хватает нам солидарности и взаимопомощи. Но это вообще глобальная проблема, как мне кажется.

Арина Бойко: Спасибо.

Никола Рихтер: Да, я тут соглашусь. Если посмотреть на издательскую сферу, то это такая очень женская сфера. Я не знаю, как в России, но в Германии и читательницы преобладают над читателями, и книгами торгуют в основном женщины, и на ведущих позициях в издательствах сейчас больше женщин, хотя большинство тут пока сохраняют мужчины. Я всегда хотела создать издательство и всегда хотела в издательстве работать. Я пыталась работать в издательствах, там действительно самое интересное, что ты делаешь в издательском деле — это принятие решения, а не какие-то мелкие работы: это упакуй, здесь короткий текстик напиши и т. д. В этой связи хорошо, что есть интернет. Подобную работу, где я действительно должна быть в доступе, я смогла включить, смогла соединить со своей жизнью. И у нас есть десяток издательств в Германии, которые начинали прежде всего как цифровые, то есть они создавали сначала цифровую инфраструктуру, создавались одним издателем или издательницей или командой и тут работать можно из дома, не нужно присутствовать в офисе, можно поработать два часа, потом заняться какими-то другими делами. То есть какие-то мужские клише, которые касаются работы, когда ты отсидел целый день в офисе, потом пошел куда-нибудь выпить — это уже сильно изменилось. Во всяком случае в Германии в издательском деле, хотя, конечно, большие издательства по-прежнему во многом управляются мужчинами. Но у нас есть достаточно мощная солидаризация в сети, которая наблюдается и среди авторок, и среди тех, кто занимается критикой и издательской деятельностью под хэштегом #frauenlesen и #frauenzählen (женщины читают и женщины имеют значение). В Instagram или Twitter можно найти много информации о читательницах в Германии, что их интересует, и есть такие неформальные сетевые структуры как Бухенфрауен — там работают сотрудницы издательств и, я думаю, что все это развивается очень хорошо, но без создания подобных структур солидарности ничего бы не получилось. Тут нужно обмениваться мнениями. Я очень рада, что мы собрались здесь, что мы говорим о будущем издательского дела. Мы все — издательницы, и нельзя здесь сказать, что мы здесь такой феминистский совет. Мы на самом деле занимаемся такой работой, которой, во многом, раньше занимались мужчины и это возможно.

Таня Лангер: Что касается меня, я иногда говорю, что я переживаю третью эру феминизма в своей жизни: здесь разные акценты, разные признаки. Я всегда наблюдала, что часто женщин-авторок как-то не выделяли и здесь я, пожалуй, относительно спокойно на это смотрю, потому что я нетипичная издательница, я прежде всего писательница, и я живу этим. Издательство у нас что-то типа семейного предприятия, где я сама выросла и те художницы, которые ко мне приходят или авторки, которые ко мне приходят, я им всем говорю, что нам всем нужно продавать нашу продукцию, потому что я не могу делать все одна, так что мне, пожалуй, здесь сложнее приходится. Я могу сказать, что у меня, скорее, больше проблем как у писательницы, потому что часто на книги бывают шовинисткие реакции, например. Мне сложнее как авторке, чем издательнице. Я рассматриваю себя фактически как повитуху, которая помогает детям родиться на свет. Может быть, говорят, что я плохая феминистка, я не использую соответствующий вокабуляр, может быть у меня немного другие акценты в моих интересах. Я наблюдаю действительно необходимые изменения, но я вижу, что эти изменения часто становятся делом моды. Я стараюсь не терять ориентиров и поскольку я женщина, может быть, не сталкиваюсь с какими-то препятствиями, потому что я просто не попадаю в те сферы рынка, где противостояние сильное. Вот у меня, видите, на заднем плане кухня. Говорят, что женщина обычно пишет на уголке кухонного стола. Вот так и у меня.

Никола Рихтер: Я хочу дополнить, независимо от кухни, куда должны заходить и мужчины, и женщины, потому что есть должны все. И в Германии, например, где мы наблюдаем явный прогресс в этой сфере, если взять шорт-лист германской литературной премии — дело в том, что у нас практически такая очень белая литература, где голоса других этносов, других цветов не слышны. И здесь авторам и авторкам имеет смысл посмотреть на это, посмотреть, кто какую роль играет. Важно, чтобы в жюри сидели не только больше женщин, посмотреть также и на этническую принадлежность этих членов жюри, и на их образовательную историю, на их образовательный бэкграунд. Вот скажем, не так давно прошло ток-шоу, где был разговор с Эльке Канрайх и она говорила про Сару Лихайнерих —это чернокожая молодая женщина, которая представляет молодежную организацию Зеленой партии и вот тогда было сказано: «Вот эта девочка…», а она — не девочка, а молодая женщина — «не может говорить», потому что мало читала. Фактически, таким образом, человека лишают права голоса и есть и молодые люди, которые также думают. На самом деле, это те люди, которые не осознают реальность в нашей стране. Здесь независимые издательства могут сыграть определенную роль. Они должны увидеть, как меняется наша страна, как меняется демографическая структура в обществе. И в общем, и в целом важно, чтобы вот эти голоса стали более многообразны.

Важно действительно продолжать бороться за эмпаурмент, и эта борьба далеко еще не закончена.

Тут действительно, кстати говоря, большинство активистов, которые борются за сохранение климата — это тоже женщины и девушки. Раньше мы их не слышали, сейчас мы их, к счастью, слышим.

Арина Бойко: Да, я абсолютно согласна. Мне кажется, что это классная нота, на которой можно закончить. Но если вы хотите что-то добавить, то давайте какие-то последние реплики. Если нет, то мне кажется, что это отличное завершение — что надо продолжать бороться и продолжать менять что-то, хотя бы книгами. И мне кажется, что мы все это и делаем с вами. Я хочу поблагодарить вас за интересный разговор, за дискуссию. Была очень рада узнать вообще, про то, что такие замечательные издательства существуют, познакомиться с вами и послушать о вашем опыте. Спасибо.

Сообщение Дискуссия о будущем издательского дела появились сначала на Ad Marginem.

Юнгер, марксизм и театр: издательские планы на лето

Anastasia Kolesnik — Sun, 06 Jun 2021 13:28:20 +0000

Летом 2021 года мы собираемся издать много новых интересных книг. Среди них — история театра, летопись диджитализации, экскурсия по «Опытам» Монтеня, сборник бесед с кураторами, немецкая история любви, книга об основах искусствознания, биография Витгенштейна, Хайдеггера, Кассирера и Беньямина (да, четверых разом!), травелог о паломничествах к арт-святыням, исследование марксизма, переиздание «Сердца искателя приключений» Эрнста Юнгера и экзистенциальная книга о грибах. Подробнее о летних новинках — в нашем материале.

«Краткая история театра», Филлис Хартнолл

О чем: Книга, название которой все говорит за нее. В живом изложении британки Филлис Хартнолл читателя ждет путешествие по истории театра — от истоков, берущих начало в Древней Греции, до хитросплетений сегодняшней театральной жизни. А закрепить материал помогут подробные иллюстрации.

Когда выйдет: июнь 2021 года.

«Лето с Монтенем», Антуан Компаньон

О чем: Профессор Коллеж де Франс, знаменитый литературовед Антуан Компаньон исследует «Опыты» Мишеля де Монтеня. Автор по-новому раскрывает творчество великого философа, порой предлагая нестандартное прочтение монтеневских записей. Прочитать отрывок из книги о том, как Монтень упал с лошади, можно здесь.

Когда выйдет: июнь 2021 года.

«Краткая история цифровизации», Мартин Буркхардт

О чем: Сегодня сложно представить жизнь без компьютера. Немецкий культуролог Мартин Буркхардт, впрочем, заявляет: цифровая эра началась еще в далеком 1746 году. Через множество изобретений вроде ткацкого станка или вычислительной машины мы мало-помалу пришли к тому, что имеем сегодня — эпохе, когда компьютер стал моделью общества, определяющей будущее. О том, как это стало возможным, и рассказывает исследование Буркхардта.

Когда выйдет: июнь 2021 года.

«Беседы с кураторами», Терри Смит

О чем: Арт-критик, историк искусства и художник Терри Смит в этой книге собрал беседы с известными кураторами — от Ханса-Ульриха Обриста до Клэр Бишоп, от Джермано Челанта до Бориса Гройса. Последний, кстати, еще и написал к книге предисловие.

Когда выйдет: июль 2021 года.

«Форма времени. Заметки об истории вещей», Джордж Кублер

О чем: Исследование, в свое время оказавшее значительное влияние на теорию искусства и впервые переведенное на русский язык. Как искусствознание систематизирует и ограничивает свою область исследования? Чем оно отличается от других дисциплин? Ответы на эти и многие вопросы — в книге Джорджа Кублера.

Когда выйдет: июль 2021 года.

«В погоне за искусством», Мартин Гейфорд

О чем: Британский арт-критик Мартин Гейфорд собрал под одной обложкой рассказы о паломничествах к святыням классического и современного искусства — от пещеры Лез-Эзи до мастерской Марины Абрамович. Книга наглядно доказывает постулат о том, что произведение искусства должно наблюдаться воочию, а не в репродукции.

Когда выйдет: июль 2021 года.

«Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929», Вольфрам Айленбергер

О чем: Отчасти биография, отчасти хрестоматия по истории философии, отчасти научное исследование. Рассмотренные под микроскопом жизнь и творчество «магов», четырех великих философов ХХ века — Мартина Хайдеггера, Вальтера Беньямина, Людвига Витгенштейна и Эрнста Кассирера.

Когда выйдет: июль 2021 года.

«Магический марксизм. Субверсивная политика и воображение», Энди Мерифилд

О чем: Книга-пересмотр марксизма и его потенциала. Энди Мерифилд применяет ранее неисследованные подходы, открывает новые пути развития дебатов и политического активизма и презентует читателю марксизм XXI века.

Когда выйдет: июль 2021 года

«Путь через лес. О грибах и скорби», Лонг Литт Вун

О чем: Потерявшая мужа женщина учится жить в одиночестве и приобщается к миру грибов. Рецепты грибных блюд в этой автобиографичной книге соседствуют с описаниями переживаний, а лесные прогулки — с размышлениями о месте человека между цивилизацией и природой.

Когда выйдет: июль 2021 года.

«Майамификация», Армен Аванесян

О чем: Австрийский философ и теоретик искусства Армен Аванесян разбирается, как вышло, что технические алгоритмы стали определять нашу жизнь и перестраивать время, в котором мы живем. Как выстроить отношения с «новым настоящим», не потерять автономность собственного существования и не подчиниться современной технополитике?

Когда выйдет: июль 2021 года.

«Allegro Pastell», Лейф Рандт

О чем: История почти нормальной любви — об отношениях на расстоянии между берлинской писательницей и пытающимся осознать свою жизнь как духовный путь веб-дизайнером. Пара общается при помощи слов и изображений, навещая друг друга по выходным. Однако стремление героев законсервировать эту связь становится для них серьезным испытанием. По мнению критиков, «Allegro Pastell» — это одна из важнейших книг современной немецкой литературы после «Faserland» Кристиана Крахта.

Когда выйдет: август 2021 года.

«Сердце искателя приключений», Эрнст Юнгер

О чем: Без лишних слов — переиздаем «Сердце искателя приключений» Юнгера с дополнительной главой и послесловием Александра Михайловского.

Когда выйдет: август 2021 года.

Сообщение Юнгер, марксизм и театр: издательские планы на лето появились сначала на Ad Marginem.

Планы на 2021 год

rights@admarginem.ru — Wed, 30 Dec 2020 15:08:26 +0000

Наши издательские интересы порой сложно отнести к традиционным жанровым классификациям, но все они так или иначе сфокусированы вокруг современного искусства, искусствознания, философии, современной теории, а также художественной литературы и иллюстрированных книг для детей. В следующем году мы продолжим это движение, уделяя особое внимание переменам в обществе, науке, искусстве, мире.

В начале года мы издадим несколько книг, посвященных классическому искусствознанию. Первой книгой будет сборник статей об искусстве XX века, составленный и впервые опубликованный в 1972 году выдающимся американским искусствоведом Лео Стайнбергом. Это одна из самых известных его книг, регулярно переиздается и входит в обязательные перечни литературы для студентов художественных факультетов по всему миру.

Следом выйдет книга Джорджа Кублера «Образ времени. Заметки об истории вещей» — о новом подходе к изучению истории искусства, в основе которого концепция исторической последовательности и непрерывных изменений во времени. Затем выйдет сборник «Искусство, восприятие и реальность», написанный одним из самых известных историков искусства Эрнстом Гомбрихом, психологом Джулианом Хохбергом и философом Максом Блэком, которые, каждый со своей стороны, подходят к проблеме репрезентации реальности в искусстве.

Мы готовим к публикации культовый трактат немецкого философа, представителя Франкфуртской школы Теодора Адорно «Minima Moralia» (на этот раз все по-настоящему!) и книгу Вольфрама Айленбергера «Время магов. Великое десятилетие философии 1919-1929» — интеллектуальную биографию Эрнста Кассирера, Мартина Хайдеггера, Людвига Витгенштейна и Вальтера Беньямина. Позже мы планируем издать сборник избранных статей и интервью британского философа и теоретика культуры Марка Фишера.

В следующем году мы продолжим развивать территорию жанра автофикшн (и Ко), которую открыла в нашем издательстве Оливия Лэнг. Выйдет анонсированная ранее трилогия британской писательницы Рейчел Каск (Outline, Transit, Kudos), посвященная размышлениям о семье, гендере и культурном диссонансе в современном мире. Новая книга Оливии Лэнг «Непредсказуемая погода. Искусство в чрезвычайной ситуации» представляет собой сборник эссе и журнальных колонок, посвященных текстам, визуальным произведениям и опытам, которые писательница вслед за Ив Кософски Седжвик называет «репаративными». Также мы готовим к публикации книгу молодого немецкого писателя Лейфа Рандта «Аллегро пастель» — роман, передающий ощущение современности на новом уровне. По мнению критиков, это одна из важнейших книг современной немецкой литературы после «Faserland» Кристиана Крахта.

В рамках издательского проекта «А+А» выйдут: «Зачем картинам названия?» от группы чешских иллюстраторов, с которыми вы уже знакомы по книге «Как устроен музей?», история искусства для детей «Мир в ста произведениях искусства» и др.

С новыми книгами!

Сообщение Планы на 2021 год появились сначала на Ad Marginem.

Эпоха крайностей: Эпизод I

Anastasia Kolesnik — Mon, 16 Nov 2020 08:22:38 +0000

История публикации «Господина Гексогена» глазами очевидцев

В пятницу вышла первая серия подкаста «Эпоха крайностей» в «Утопии», согласно самоописанию, «очередном медиа про Родину». Подкаст посвящен истории нашего издательства. И первый эпизод повествует об издании в начале 2000-х годов в Ad Marginem романа Александра Проханова «Господин Гексоген». Предыстория создания книги, публикация в газете «Завтра», знакомство писателя с издателями, вторая Чеченская война, знаковая редактура Михаила Котомина, скандал в благопристойном обществе, Путин-радуга, — обо всем этом рассказывают Александр Проханов, Александр Иванов, Лев Данилкин, Дмитрий Волчек, Борис Гройс, Борис Куприянов, Андрей Бондаренко и другие.

С нетерпением ждем новый эпизод!

https://soundcloud.com/utopiamedia2020/admarginem1

Сообщение Эпоха крайностей: Эпизод I появились сначала на Ad Marginem.

Как мы решили издать дебютный роман Оливии Лэнг

Anastasia Kolesnik — Thu, 01 Oct 2020 13:49:34 +0000

Управляющий редактор издательства, а также человек, отвечающий за покупку иностранных титулов, Виктория Перетицкая в свое время настояла на издании «Crudo» Оливии Лэнг и не прогадала. Ниже пару слов от Вики о том, почему мы издали этот экспериментальный роман.

Мы получили черновик «Crudo» в конце 2017-го. Спустя полгода была готова финальная версия романа. Первое, что меня сильно задело — настроение книги, — внутреннее смятение и тревога — лично отозвавшееся во мне и, думаю, фиксирующее состояние современного человека в целом. Второе — как органично Оливии Лэнг удалось вплести цитаты из книг Кэти Акер, американской писательницы, панк-поэтессы и бесстрашной бунтарки, погибшей в 1997 году, в свое повествование. Тогда все обсуждали биографию Акер, написанную Крис Краус в том же году. О Кэти Акер вдруг снова заговорили. Мне нравится вспоминать «издательский шепот» вокруг «Crudo» коллег из Америки, Великобритании, Германии: одним не нравилась «сырая стилистика», другие, напротив, ею восхищались, кто-то представил, что это попытка вообразить Акер, живущую в XXI веке. Мне же кажется, что это попытка Лэнг убежать от самой себя, вдохновленная голосом Акер.

Издатели сомневались и даже не хотели издавать роман. Прежде всего, мы давно не связывались с современной художественной литературой, а тут еще и довольно экспериментальное высказывание. С другой стороны, это очень своевременное высказывание Оливии Лэнг — автора отозвавшегося во многих «Одинокого города», так органично вписавшегося в программу издательства. У меня не было никаких сомнений, что «Crudo» — это продолжение Оливии Лэнг в ипостаси писательницы, размывающей границы между автором и героем и конструирующей повествование на собственном опыте. Решили рискнуть, и этим летом, когда мир захлестнули такие проблемы, которые героине романа, возможно, было сложно даже представить, подготовили книгу к изданию.

«Crudo» — экспериментальная литературная форма. Написанный с использованием метода нарезок — пылающий Twitter образца 2017 года и цитаты из книг Кэти Акер, — роман о событиях, произошедших в жизни самой Оливии Лэнг. Героиня созерцает свою супружескую жизнь, истерзанная кризисом идентичности и всепоглощающей тревогой, порожденной новостными сводками: «Нет никакого сюжета, пишет она, я схожу с ума. Это выкрик». «Crudo» — это утонченный выкрик Оливии Лэнг, откровенная проза на грани бессистемно нарастающей тревожности.

***

Дизайнер русского издания романа Екатерина Лупанова также рассказала о своем восприятии книги:

Если честно, я в этом [литературных перипетиях вокруг «Crudo»] не разбираюсь. Но содержание тревожное и резонирует с моим состоянием и, думаю, состоянием многих — неопределенность и страх перед будущим, в котором личное полностью слито с политическим: поправки, корона, работа, беззаконие, замуж, евро по 100, П. до 2036-го и далее по списку.

Сообщение Как мы решили издать дебютный роман Оливии Лэнг появились сначала на Ad Marginem.

Что читают в издательстве Ad Marginem на карантине

1 1 — Sun, 05 Apr 2020 16:00:05 +0000

Поскольку сейчас выдалась уникальная возможность погрузиться в свои домашние библиотеки, хотим поделиться с вами своим кругом чтения. О том, что читают на карантине в издательстве Ad Marginem рассказывают генеральный директор, главный редактор, исполнительный директор, менеджер по правам, редактор и сотрудники отдела продаж.

Михаил Котомин

Воспользовавшись вынужденной самоизоляцией, я читаю сразу две книги (на самом деле больше, но эти две в более четком ритме). Днем, в качестве удаленной работы – рукопись перевода экоманифеста Михаэля Браунгарта и Уильяма Макдонаха. «От колыбели до колыбели: переизобретая способ производства вещей», о том, что нам надо стать местными жителями и вернуться к идее круговорота элементов в природе во всем, даже в промпроизводстве.

А вечером — для удовольствия — толстенную биографию Сергея Дягилева голландского русиста Шенга Схейена. Я пытался начать ее читать еще на английском пару лет назад, но на последней ярмарке non/fictio№ купил русское издание. Это, как выражаются коллеги из издательства Individuum, приключенческий нонфикшн: гей-субкультура дореволюционного Петербурга, скандал на премьере «Весны Священной» в Париже, эпидемия испанки, Первая мировая война с закрытием границ, смерть в Венеции — жизнь самого известного глобального русского богата пикантными сюжетами. При этом интересен опыт дягилевского культурменеджмента, практически в одиночку совершившего прорыв и вывод провинциальной тогда русской художественной сцены на мировую орбиту. А началось все с вполне «гельмановской» по задумке выставки современных русских и финских художников в Петербурге в 1897 году. Параллельно с чтением, с большим интересом прослушал подкаст Ильи Доронченкова на «Арзамасе» на ту же тему — контакта русской публики и мирового арт-контекста.

Александр Иванов

Читаю «Семинары» Жака Лакана в переводах Александра Черноглазова. Раньше руки дошли только до тома про 4 основных понятия психоанализа, теперь читаю остальные тома, вышедшие по-русски в издательстве Олега Никифорова. Всего вышло 10 томов — я прочел 5, надеюсь закончить чтение оставшихся томов к концу карантина. Есть много причин читать Лакана, но самая актуальная из них та, что в его философии наслаждение (противоположное, согласно его теории, удовольствию) связано со смертельной опасностью — в точности как в «Пире во время чумы» Пушкина: «Все, все, что гибелью грозит,// Для сердца смертного таит// Неизъяснимы наслажденья — // Бессмертья, может быть, залог!// И счастлив тот, кто средь волненья// Их обретать и ведать мог». Если удовольствие отсылает к миру культуры с его символическим порядком, то наслаждение сигнализирует о реальном. В каком-то смысле у наслаждения нет объекта (Лакан для объяснения этой странной ситуации пользуется литотой «наслаждение не лишено объекта»), а точнее, его объект это что-то тревожное, страшноватое, пугающее, у чего нет имени и образа, о чем можно сказать только, что наслаждение — это Другой. В исконно русской «любви к судьбе» (amor fati) с его «чему быть, того не миновать» лакановское наслаждение получает свое едва ли не самое точное (хотя это и звучит как парадокс) символическое выражение. Вот поэтому Лакана и стоит читать именно сейчас.

Кирилл Маевский

Прочитал новый роман Эдуарда Лимонова «Старик путешествует» — книгу по силе откровения и трогательности напоминающую и его первые прозаические произведения; книгу, в которой ЭВЛ в очередной раз показывает, что распад формы, повторения это не просто артефакты его скорописи, а целый жанр, разработанный им и успешно живший в его писательских руках.

Начал читать книгу «Как работает музыка» вокалиста Talking Heads Дэвида Бирна — ловкий серфинг и путешествие по всем уголкам музыкальной культуры, ее развития, технического усложнения и восприятия. Своеобразная автобиография Бирна, антропология музыки, музыкальная футурология в одном ритмичном миксе.

Параллельно читаю книгу канадской писательницы Кио Маклир «Птицы. Искусство. Жизнь. Год наблюдений» — скорую новинку, продолжающую наш издательский поиск внутри автофикшена. Одиночество, трагедия, изоляция и вытекающее отправление во внутреннее путешествие смешиваются с бердвотчингом, наблюдениями за природой, описанием птиц, эссеистичной автоэтнографией. Читая Маклир, я как несостоявшийся бердвотчер, достал с полок и вернулся к изучению книг Ильи Уколова и группы ульяновских орнитологов о птицах Поволжья, и даже начал искать монокуляр, но вспомнил, что свой монокуляр я подарил прошлым летом на берегу реки Свияга.

Виктория Перетицкая

«Как художники придумали поп-музыку, а поп-музыка стала искусством» Майка Робертса

Очень хорошо, что появилась возможность спокойно почитать книгу, которую мы так торопились издать в марте — к бук-туру автора по России. Готовили очень интересное путешествие на поезде (Москва — Санкт-Петербург — Казань — Екатеринбург). Бук-тур пришлось отменить (по известным всем причинам), но книга все-таки вышла. Книга про удивительное пересечение судеб в мире искусства и поп-музыки с 1950-х и до наших дней. Периодически мысленно переносишься в андеграундные тусовки Лондона 1960-х, панкующий Нью-Йорк 1970-х или в суровый Манчестер 1980-х. Весьма занятное чтение.

«The importance of music to girls» Лавинии Гринлоу

Воспоминания британской поэтессы о детстве и юности в Англии 1960-1970-х и, собственно, о том, какая музыка ее сопровождала, как она влияла на ее взросление — в целом, о том, как музыка обрамляет нашу жизнь, влияет на формирование личности, двигает на те или иные поступки, пробуждает различные эмоциональные состояния. В какой-то момент, вальсируя с Лавинией в ее музыкальных откровениях, погружаешься и в собственные воспоминания: музыкальная школа, первый проигрыватель, приобщение к изящному искусству коллекционирования винила и др. И все это удивительным образом выстраивается в уникальный музыкальный контекст. Возможно, текст не интонирует такой же страстью, как само название, но это довольно приятный поэтический автофикшн.

«Infinite resignation» Юджина Такера

Есть такое занятие — чтение перед сном. Эта книга давно стояла на полке и, казалось, была обречена на одиночество. Но вот время пришло. Первая часть состоит из афоризмов, фрагментов и личных откровений о природе пессимизма; вторая — топ-лист Такера великих покровителей пессимизма (от Жубера и Чорана до Шопенгауэра и Унамуно). Мне всегда казалось, что книги с подобной структурой обречены на провал, но это — Юджин Такер, грустный принц спекулятивного реализма, — меланхолия, мизантропия и черный юмор во всем своем величии. Книгу можно читать с конца, середины, начала — отличная bedside table book в это тревожное время (на самом деле уровень тревожности не поднимается, даже наоборот). Завершу свое повествование цитатой: «Hope is suffering. Suffering is suffering».

Алексей Шестаков

Для меня нынешний опыт карантина/некарантина необычен тем, что, с одной стороны, он при его очевидной при взгляде как в ленту новостей, так и за окно экстраординарности практически никак не отразился на моем рабочем графике (длинные текстовые проекты никуда не исчезают, не ускоряются и не замедляются), а с другой — обнаружил, что я и в обычное время как на карантине: по большей части перед компьютером, наедине с текстом. Тут есть над чем задуматься. В связи с этой выяснившейся нормальностью и привычностью карантина я периодически возвращаюсь к текстам, которые и так давно хотел перечитать: они касаются людей, которые добровольно выбрали модус существования, подобный тому, к которому ныне мы, как кажется, до какой-то степени принуждены, причем выбрали очень по-разному и в обоих случаях без какого-либо давления со стороны и без четкого обоснования. Это Морис Бланшо и Марсель Дюшан.

«Я считаю, что трудиться для выживания — нелепость», — говорил Дюшан и вполне пунктуально следовал этому кредо. По-моему, удивительно, насколько расходится с преследующим его образом циника, создавшего неиссякаемый символический капитал буквально из ничего, тот образ, что вырисовывается при чтении его рассказов о себе в интервью, в искренности которых трудно усомниться: жизнь по большому счету на обочине арт-среды, нежелание выставляться, в чем-либо участвовать, присутствовать при демонстрации своих произведений, готовность довольствоваться минимально необходимыми средствами к существованию. Цена за отказ трудиться, иными словами, была оплачена Дюшаном сполна. Чтобы если не разобраться, то по крайней мере задуматься о том, как это было возможно и как это соотносилось с тем, что Дюшан все-таки делал, иногда — путем длительного и весьма кропотливого, многолетнего труда («Большое стекло», «Дано…»), я перечитываю его интервью Пьеру Кабанну, «Послеполуденные беседы» с Кэлвином Томкинсом и книжку Маурицио Лаццарато «Марсель Дюшан и отказ трудиться». Эта тема отказа особенно удачно рифмуется с неопределенно продлеваемой «нерабочей неделей», каковой именуется наше нынешнее положение.

Действие большинства книг Мориса Бланшо проходит (когда у него есть сколько-нибудь конкретное место) в комнатах, коридорах и больницах. На простор «безумного дня» его литература практически не показывается — как не показывался в последние полвека жизни и ее автор. Она ищет — вернее, ждет — другого простора: условия и, в некотором роде, правды человеческого (не)существования, апофатически открываемых за его пределами, причем не за начальным пределом, не в преддверии, а за пределом конечным — в отсутствии, которое следует за исчезновением. Собственно, на этом пороге, хотя иногда и за ним, и разворачиваются «рассказы» Бланшо, например «Последний человек», которого я перечитываю сейчас.

Еще хотелось бы, когда выдастся момент, вчитаться заново в работы Фуко второй половины 1970-х годов, в частности в лекционные курсы, отталкивающиеся от тем «Надзирать и наказывать»: «Безопасность, территория, население», «Рождение биополитики» — те, в которых детально анализируются отношения между властью и телом. Разговоры об «электронном концлагере» и тому подобных вещах, естественно, сразу приводят на память Фуко. Но мне особенно любопытно вот что: одной из сквозных тем Фуко было проникновение власти внутрь человека — от практики христианского пастырства и далее. Глядя на то, с каким поразительным послушанием люди, без особых принудительных мер — что в Европе, что в России, — разошлись по домам, я не могу отделаться от мысли (всячески, конечно, приветствуя готовность и способность к самоорганизации), что власть действительно глубоко окопалась внутри нас и в принципе не нуждается в каких-либо «указаниях свыше». Но все-таки интересно, все ли так уж позитивно в этом «властвовании собой» и, главное, как оно может проявиться в других ситуациях, не столь критичных для здоровья, жизни и т. п. Думается, мысль Фуко может пролить некоторый свет на все эти вещи.

Юлия Виноградова

«Лёд» Анна Каван

Решила перечитать роман Анны Каван «Лёд». Очень необычная книга на тему мировой катастрофы. Анализировать сложно, так как происходящие события лишены логики. Но книга цепляет своей атмосферностью. Реальность перепутана, не понимаешь, где сон, а где все происходит на самом деле. Мир катится в пропасть, но всегда есть надежда на спасение, которое может быть и в самой смерти. (Мне кажется, я тоже немного перепутала реальность с книгой.)

Константин Татьян

Перечитал книгу издательства ВШЭ, серия «Экономическая теория», автор Роберт Фрэнк «Успех и удача». Книга о поведенческой экономике. Роль случая в успехе и умение воспользоваться этим случаем и развить успех. И о чувстве благодарности за эту возможность. Умение быть благодарным — одно из основных проявлений интеллигентности.

Сейчас читаю книгу Ника Срничека «Капитализм платформ». Той же серии. Книга о новой бизнес-модели-платформа. Способность контролировать огромное количество данных и рассматривание их как средство повышения прибыли и роста капитала.

После нее хочу наконец-то прочитать Томаша Седлачека «Экономику добра и зла».

Сообщение Что читают в издательстве Ad Marginem на карантине появились сначала на Ad Marginem.

Роберто Калассо — итальянское книгоиздание и La Folie Baudelaire

1 1 — Thu, 30 Jan 2020 15:14:00 +0000

Роберто Калассо, автор более десятка книг обо всем ― от Кафки до индийской мифологии, ― также является переводчиком, коллекционером редких книг, владельцем и издателем Adelphi Edizioni, одного из самых уважаемых и непредсказуемых интеллектуальных издательств Италии.

Издательство Adelphi специализируется на книгах, которые другие упускают из вида, собирая вместе недооцененных литературных титанов вроде Роберта Вальзера наравне с фантастическими романами, Тибетские религиозные тексты и популярные книги о поведении животных. Вопрос о том, как издательский дом может объединять такие разнородные вещи и при этом не обанкротиться, и стал предметом мемуаров Роберто Калассо «Искусство издателя», вышедших в нашем издательстве несколько лет назад.

Сам Калассо ― человек с крайне интересной биографией. Он родился в 1941 году во Флоренции; его отец был антифашистом, которого приговорили к смертной казни, из-за чего семье Калассо пришлось скрываться. При этом Роберто Калассо всегда был окружен книгами, в довоенное и послевоенное время родители были профессорами. Он начал писать в 12 лет и стал работать в издательском доме уже в 21. Интересно, что Калассо никогда не пишет тексты на компьютере.

В этом году мы совместно с Музеем современного искусства «Гараж» подготовили к изданию книгу Роберто Калассо «Сон Бодлера».

Оригинальное название книги — La Folie Baudelaire — взято Калассо из Сент-Бёва, который писал о «Фоли-Бодлер» (труднопереводимая игра слов, каламбур) по аналогии с «Фоли-Бержер». Знаменитое варьете и кабаре «Фоли-Бержер» было для праздных буржуа одним из символов парижского веселья и богемной жизни XIX века, а для интеллектуалов того времени таким символом стало воображаемое увеселительное заведение «Фоли-Бодлер». Русскому изданию книги Роберто Калассо было решено дать название «Сон Бодлера», отсылающее к центральному эссе автора, где говорится о бодлеровском понимании судьбы искусства в буржуазном обществе.ⁱ

Роберто Калассо рассматривает в отце поэзии символистов симптом эффекта «домино», которое вскоре будет названо «модерном». Автор обращается к личной жизни, работе и в особенности к опыту арт-критики как к призме для созерцания культурной трансформации раннего периода модерна. Книга Калассо ― серия воодушевленных импровизаций на отраженную в эссе Вальтера Беньямина «Бодлер» тему: поэт, хотя и решительно продолжавший существовать в романтической традиции, первым отобразил новую темную реальность, которую Беньямин назвал «постоянной катастрофой» жизни после индустриальной революции. Калассо освещает этот образ Бодлера — первого поэта, описавшего шокирующую красоту сгнивающего трупа; определившего смесь неприязни, скуки, отчуждения и страха, которые повисли над головами городских жителей как непрекращающийся лихорадочный туман; упивавшегося очарованием нездорового, порочного и уродливого, обаянием искусственного и механического, привлекательностью диссонанса и фрагментации — всеми пейзажами разрушения и отчаяния, которые станут привычными для таких писателей, как Кафка, Сартр и др.

Часть книги посвящена персонажам лично или духовно связанным с Бодлером: друзьям, врагам, любовникам, художественным наследникам, дальним знакомым, поклонникам, писателям и художникам, которых Бодлер презирал и обожал — фигуры всех оттенков от Энгра, Делакруа и Рембо до малоизвестных, но важных, как яркая муза художников Мадам Сабатье или иллюстратор Константен Гис, который запечатлел неопределенный дух современной жизни Парижа. Страницы «Сна Бодлера» пестрят их любовью, враждой, маниями и мелочами повседневной жизни и иллюстрируют то, как уникальные видения перекрестились, чтобы придать периоду особый колорит.

Полезный прием для любого читателя «Сна Бодлера» ― представить, что вы исследуете запутанные тропы деревни эксцентричных гениев или плывете по течению, в стиле Беньямина, через переполненную аркаду Парижа.

Материал был ранее опубликован в The New Yorker и The New York Times.

Перевод ― Эллина Ефименко

iРоберто Калассо «Сон Бодлера» М. : Ад Маргинем Пресс, Музей современного искусства «Гараж», 2020. — С.4.

Сообщение Роберто Калассо — итальянское книгоиздание и La Folie Baudelaire появились сначала на Ad Marginem.

Франкфуртская книжная ярмарка 2019: books will never die

Anastasia Kolesnik — Tue, 29 Oct 2019 11:08:57 +0000

Неделю назад мы вернулись из Франкфурта. Наше издательство с конца 1990-х ежегодно приезжает туда на книжную ярмарку, чтобы встретиться с коллегами, обсудить планы и подискутировать о проблемах книжного мира. В этом году мы провели рекордное количество встреч — 53; обошли павильоны ярмарки вдоль и поперек — и теперь хотим поделиться с вами своими впечатлениями.

Президент Франкфуртской книжной ярмарки Юрген Боос открыл первый день цитатой французского поэта-символиста Стефана Малларме: «Все в мире существует для того, чтобы завершиться некоей книгой». И, по сути, так можно описать общее состояние: книжный бизнес развивается, все больше повышая значение книги для культуры и общества. Книжная индустрия остро реагирует на современные политические, экологические, социальные и гендерные проблемы. В этом году можно было наблюдать за рождением нового жанра — climate grief books, — который появился в ответ на климатический кризис.

В кулуарах коллеги из западных издательств часто повторяли: «Изменений не избежать, но дела идут хорошо, книжная индустрия восстанавливается». На ярмарке отмечался стремительный рост популярности аудиокниг (к примеру, в августе количество подписчиков Storytel превысило 1 млн), в отличие от электронных книг, популярность которых за последний год упала чуть ли ни в два раза в некоторых европейских странах. Немецкие коллеги скептично замечали: «Все это похоже на тот же ажиотаж вокруг электронных книг, который происходил несколько лет назад и, в конце концов, стих». Тем не менее, книжное дело уже давно стало частью media marketplace, и всем нам приходится идти в ногу со временем, отвечая на запросы читателей.

Что касается «Ад Маргинем», вот какие планы мы привезли из Франкфурта. Будем готовить к изданию новую книгу Дэвида Гребера Foragers and Kings, над которой он работает вместе с археологом Дэвидом Венгроу. В следующем году на русском языке выйдет важный труд по теории медиа — Excommunication. Three Inquiries in Media and Mediation — от трех исследователей: Александра Р. Гэллоуэя, Юджина Такера и Маккензи Уорка. Наше издательство продолжает развивать собственную линейку автофикшн. На этот раз это будет дебютная работа молодой шотландской писательницы Эми Липтрот The Outrun.

Наш иллюстрированный импринт А+А пополнился детскими книгами: «1001 муравей» от талантливого графического дизайнера и иллюстратора Джоанны Ржезак и арт-детектив «Почему картинам не нужны названия?» от группы чешских иллюстраторов, с которыми вы уже знакомы по книге «Как устроен музей?». Мы также готовим к выходу новый комикс Стеффена Квернеланна. На этот раз норвежский художник расскажет свою историю, не лишенную, как и комикс «Мунк», мрачных и ироничных подробностей.

Хочется верить, что книга в любом формате найдет своего читателя, чтобы они вместе пережили литературный перформативный опыт. Меняется время, люди, но книга в своем традиционной форме существует вот уже более 2000 лет.

Кто-то жалуется, что устал от привычного формата ярмарки, что приятнее проводить деловые встречи за пределами нее. Но Франкфуртская книжная ярмарка по-прежнему остается местом консолидации мирового профессионального сообщества.

Текст: Виктория Перетицкая

Сообщение Франкфуртская книжная ярмарка 2019: books will never die появились сначала на Ad Marginem.

Беседа Хорхе Карриона и Михаила Мальцева

1 1 — Mon, 14 Oct 2019 15:51:12 +0000

Публикуем расшифровку разговора испанского писателя и литературного критика, автора книг «Книжные магазины» и «Вымышленные библиотеки» Хорхе Карриона и Михаила Мальцева, директора независимых книжных магазинов «Пиотровский» в Перми, Екатеринбурге и Москве. Беседа проходила в рамках книжной ярмарки non/fiction20.

Хорхе: Я очень взволнован. Спасибо, что вы пришли. Мне кажется, что я нашел самого лучшего издателя для своей книги. (К тому же он купил ее на английском: в России целый ряд издателей так покупают книги, и мне кажется, что это чудесно.)

Я написал эту книгу в 2012 году: это, с одной стороны, сборник эссе, а с другой — травелог. За 20 лет я объездил множество стран, и из каждой я привозил воспоминания и материалы о книжных магазинах. Однажды я решил посмотреть, что у меня скопилось на эту тему, достал коробки, где у меня лежали эти материалы, и увидел, что заметки из путешествий покрывают все пространство моей комнаты. И когда я посмотрел на эту географическую карту, которую составляли маленькие визитные карточки, закладочки и какие-то записки, я понял, что передо мной готовая книга и что в истории книгоиздания еще до сих пор не было книги, которая рассказывала бы о книжных магазинах.

Я хотел прочитать такую, поэтому решил написать ее.

Мне кажется, что я выбрал подходящий момент для написания, потому что тогда был кризис книжных магазинов, и моя книга могла стать библией для тех, кто их любит. Таким образом я стал апостолом книжных магазинов. Эта книга была издана в 15 странах, и для меня большая честь оказаться в России и иметь возможность зайти в московские книжные. Я надеюсь скоро посетить магазины Санкт-Петербурга и других городов.

Михаил: Спасибо. Большое удовольствие присутствовать здесь и беседовать с Хорхе. Действительно, это книга, которую мне бы хотелось написать самому, если бы у меня было время и такой же писательский талант, как у Хорхе. Здесь такой длинный стол… Если посадить сюда всех книжников, и поместить Хорхе в центре, то это бы напоминало «Тайную Вечерю».

Я хочу поблагодарить Хорхе за этот прекрасный подарок, потому что в других странах, где традиция частных книжных магазинов не прерывалась, большинство историй, рассказываемых Хорхе, начинаются с того, что магазин был открыт в 1901, или 1910, или 1917 году. У нас в стране, к сожалению, нельзя так сказать ни про один книжный магазин, потому что история независимых книжных в России достаточно короткая: она начинается где-то в конце 80-х годов. Я думаю, поэтому у нас нет привычки считать книжный магазин каким-то особенным местом. Она формируется только сейчас благодаря моим прекрасным коллегам, которые открывают независимые книжные магазины по всей стране. Поэтому интересно сопоставить свои наблюдения и опыт с тем, что пишет Хорхе в своей книге.

Хорхе: Мне кажется, что ты затронул самую главную тему – книжные магазины и память, а также связь этих двух явлений. Я знаю, что обычно принято считать, что национальная память хранится в библиотеках, но я считаю, что книжные магазины тоже могут ее хранить. И мы знаем, что в каждой стране есть целый ряд книг, которые рассказывают истории библиотек, но до сих пор не написано ни одной, рассказывающей истории книжных магазинов.

Мы все помним, что существовала Александрийская библиотека и там же был первый музей, но всегда забываем, что она существовала благодаря тому, что книжники того времени привозили и торговали книгами – таким путем они попадали туда. Александрийская библиотека существовала за счет движения торговцев книгами.

Историю и память мировой культуры можно представить в виде треугольника: одна его сторона — это библиотеки, другая — книжные магазины, а основание — частные библиотеки, которые есть у каждого дома. Вчера на вечеринке, устроенной издательством Ad Marginem, я имел честь познакомиться с целым поколением российских книжников. У каждого явления есть своя положительная и отрицательная сторона. Последняя уже была названа – это отсутствие традиции независимых книжных магазинов. Положительная же заключается в том, что есть люди, которые осознанно конструируют эту традицию, понимая, насколько это важно. Двадцать лет назад меня бы представлял на похожем собрании не хозяин книжного магазина, а другой писатель, или преподаватель, или журналист. А сейчас меня представляет «книжник», т. е. человек, который владеет книжным магазином, потому что мы сейчас находимся в то время, когда книжным возвращают их культурную роль.

Такую книгу написать не так-то легко, потому что когда ты начинаешь читать биографию Достоевского или Трумена Капоте, или Шекспира, например, ты не знаешь, какое у них было отношение к книжным магазинам – этого нет. Когда мы читаем биографии политиков или художников, мы знаем, в какую школу они ходили, в какой библиотеке они читали книги, где они жили, и множество других подробностей, но нигде невозможно прочитать, где они покупали свои книги.

Сейчас мы живем в эпоху, в которой совершенно очевидна необходимость книжников для культурного процесса: они служат ориентиром для литературных критиков и критерием вкуса для остальных.

Михаил: Я, с вашего позволения, к разговору о традиции расскажу небольшую историю, связанную как раз с книжным магазином «Пиотровский». Дело в том, что когда мы его открывали в Перми девять лет назад, у нас стоял вопрос о названии магазина. Мы совершенно случайно натолкнулись на фамилию Юзефа Юлиановича Пиотровского. Это даже был не первый человек, открывший первый книжный магазин в Перми, а человек, который открыл магазин «демократической направленности», то есть человек с ярко выраженной гражданской позицией. Нам эта история очень понравилась, и мы решили назвать магазин в его честь. Мы любим ее рассказывать, хотя не особо подчеркиваем эту связь.

У этого человека, как выяснилось впоследствии, была совершенно невероятная биография. Это был ссыльный поляк, который попал сначала в город Вятку (ныне Киров) после Польского восстания (1863 года — прим. ред.) и работал в местной библиотеке. Вместе с директором этой библиотеки он очень серьезно увлекся марксизмом, и они начали заказывать всевозможные социалистические книги. Очень скоро к ним поступила информация — предупреждение о том, что жандармы закроют библиотеку. И они собрали все эти книги, погрузили их на телегу и вместе с Юзефом Юлиановичем отправили в Пермь. Он прибыл туда с грузом марксистских книг, вскоре выгодно женился и на деньги жены открыл книжный магазин, который просуществовал очень долго.

Сейчас в Перми Пиотровского хорошо знают — даже родственники есть, и истории какие-то местные ходят. Когда магазин открылся, Юзеф Юлианович не завязал с политикой, продолжая поддерживать всевозможных революционеров, в том числе и большевиков.

По одной из легенд, в его магазине были двойные полки: люди приходили и видели разрешенные книги, но можно было привести в действие специальный механизм – тогда эти полки раздвигались, и там обнаруживались работы Ленина, Кауфмана и так далее. По другой легенде Юзеф Юлианович в подвале хранил всевозможную одежду, в том числе одежду полицейских, для того, чтобы всякие революционеры могли менять облик.

Он был очень непростой человек. С другой стороны, у него был большой отдел детской литературы и, на самом деле, в основном какая-то живая память о магазине и его история дошли через детей. Прабабушка моей жены, когда она была еще жива, рассказывала, как они детьми ходили в этот книжный магазин покупать переводные наклейки, тетрадочки и детские книжки.

В своей книге Хорхе рассказывает очень много таких историй, и они действительно потрясающие. Особенно о владельцах книжных магазинов, которые очень серьезно противодействуют власти. Мне больше всего понравилась глава про Южную Америку, потому что для нас это наиболее экзотическое место, про которое нам совершенно ничего неизвестно, и вот там как раз очень много владельцев книжных магазинов с активной гражданской позицией. Хорхе, я хотел спросить, может быть, ты, для того, чтобы наших гостей заинтересовать, расскажешь самую интересную историю про такого человека и его книжный магазин?

Хорхе: Действительно, в той главе, которая посвящена моему путешествию по Америке с Севера на Юг, то есть от Мексики до Аргентины, я рассказываю историю ссыльных испанских республиканцев, которые нашли прибежище в Латинской Америке и открывали там магазины. В результате Гражданской войны в Испании почти миллион человек были вынуждены уехать в ссылку, и среди них были преподаватели и писатели, самые разные творческие люди. Например, чилийский писатель Роберто Боланьо, который жил в Мексике, когда он был еще подростком, рассказывал, как он искал книжные магазины, откуда можно было воровать книги.

Я в своей жизни не своровал ни одной книги ни в одном книжном магазине, поэтому мой рассказ не является апологией их воровства. Я не хочу, чтобы вы после нашей встречи пошли с чистой совестью воровать в книжных. Есть целая мифология, связанная с подростковой кражей книг, потому что она напрямую связана с феноменом Желания. В книге Роберта Боланьо «Дикие детективы» рассказывается, как у него с друзьями была разработана целая тактика: они шли в книжный магазин, который держал старенький республиканец, и начинали задавать ему вопросы про Гражданскую войну. И пока он рассказывал им про Гражданскую войну, другие ребята воровали книги, потому что он не мог этого заметить.

Но, может быть, не столько интересны книжники, сколько книжницы и истории про них. Мы живем в такое время, когда мы не только возвращаем ценность книжным магазинам, но и память о великих интеллектуалках. Совершенно неудивителен тот факт, что среди женщин было много выдающихся книжниц, потому что им часто был закрыт вход в издательства, в писательство, но они могли открывать книжные магазины.

Начнем с того, что в XX веке мы находим таких прекрасных великих книжниц, как Андриенна Монье (владелица парижского магазина и издания «Дома друзей книги» — прим. ред.) и Сильвия Бич (владелица знаменитого «Шекспира и компании» — прим. ред.). В 20-е и 30-е годы все литературные сливки, которые издавались на французском и английском языках, можно было найти в этих магазинах. Ни один мужчина — владелец книжного магазина или литературный критик — не обладал таким огромным влиянием, как эти две женщины в то время. В моей книге есть большая глава, посвященная Танжеру, там был прекрасный магазин Librairie des Colonnes, который держали две сестры Жерофи, которые на самом деле были не сестрами, а любовницами, и их наследницей была марокканская книжница Рашель Мюйаль.

Другая замечательная книжница Фрэнсис Стеллов открыла Gotham Book Mart… Перечислять можно до бесконечности. Среди тех, кто держал книжный магазин и обладал большим культурным влиянием в XX веке, было очень много женских имен. И в любой ситуации они придавали большую важность силе и красоте жеста. Однажды офицер нацистской армии пришел в магазин «Шекспир и компания» и просил экземпляр «На помине Финнеганов», последней книги Джойса; Сильвия Бич отказалась ему его продавать, и, естественно, магазин сразу же пришлось закрыть, но зато ни одна книга не была продана нацистским офицерам.

Михаил: Если не ошибаюсь, Сильвия Бич в том числе издавала Джойса в те моменты, когда его запрещали в Америке. Она одна из первых издателей Джойса.

Хорхе: Сильвия Бич, помимо того, что она была книжницей, была культурной активисткой. У нее был отель для писателей того времени. Хемингуэй, когда напивался, ночевал там. Когда он вошел вместе с американскими войсками в Париж (имеется в виду освобождение Парижа войсками США в августе 1944 года — прим. ред.), первая же улица, которую было решено освободить, была улица, на которой находился ее книжный магазин. Потом они освободили бар отеля «Ритц». Сильвия Бич не была издательницей, но она стала ей, чтобы издать единственную книгу — «Улисс» Джойса.

Михаил: Одно из несомненных достоинств, на мой взгляд, этой книги заключается в том, что автор практически не дает оценок тому, о чем он пишет; он скорее рассказывает очень интересные истории — и в том числе, что может быть немного удивительно для такой книги, про книжные сети. В России независимые магазины очень резко противопоставляют себя им так, как будто сетевые магазины – это что-то очень плохое, а независимые по определению – очень хорошее. Хорхе рассказывает истории образования наиболее знаменитых сетевых книжных магазинов типа «Барнс и Нобель» (самая большая сеть в Соединенных Штатах), и они удивительным образом оказываются не менее интересными, чем истории легендарных одиночных книжных магазинов. Поскольку мы не можем до конца понять, какой из книжных магазинов автору книги больше всего понравился и почему, мне бы как раз хотелось использовать эту возможность, чтобы задать Хорхе этот вопрос. Какой магазин лучший?

Хорхе: От меня требуют невозможного ответа. Хотя интернет приучил нас к тому, что всегда есть «ТОП 10» и другие топы.

Я, конечно, могу сказать, какой из магазинов наиболее зрелищный. Это, конечно же, лиссабонский «Ler Devagar» – это старая типография; посреди магазина до сих пор можно увидеть типографский станок. Я думаю, что там до сих пор есть два кафе, ресторан и сто тысяч книг. Эти сто тысяч книг – это книги, купленные магазином, это не сток. И, в историческом аспекте, самый интересный магазин – это City Lights в Сан-Франциско. Хозяин этого магазина, Лоуренс Фарлингетти, ему 102 года, и он до сих пор жив, в то время как другие известные американские книжники как Джон Уитман и прочие уже умерли.

Конечно, я бы мог продолжить этот список, рассказывая о книжных магазинах Буэнос-Айреса, Нью-Йорка, Стамбула или Сеула, которые все мне кажутся достойными восхищения. Но это, по большему счету, совсем неважно, как неважно, какой лучший из тех двухсот книжных магазинов, которые я описываю в книге.

Важно то, какой книжный магазин выберет каждый из вас, потому что книжный магазин – это эмоциональный след, который оставляет визит в него в нашей личной истории.

Ведущий: Я на секунду ворвусь. У Хорхе есть очень пронзительный опыт описания навигации в книжном магазине в стране, где он не знает языка. Это как раз книжный магазин в Афинах, книжные магазины в азиатских пространствах, и Хорхе описывает это путешествие через полки, где ни одна буква, ни один корешок ничего не говорит, и я знаю, что вчера Хорхе посетил четыре московских магазина. Кириллица кажется мне достаточно экзотичной для испаноговорящего любителя книг… Каково Вам ориентироваться в другом языке? Что Вы можете сказать об этом опыте посещения московских магазинов? И в каких магазинах Вы были?

Хорхе: Книжные магазины, которые меня интересуют, это те книжные магазины, которые задают вопросы. Даже когда ты знаешь язык. Однажды в Кейптауне я пришел в книжный магазин «The Book Lounge», и там были пустые места на полках, не хватало книг. Было куча, тысячи книг, но не хватало Пауло Коэльо, не было книг Маркеса, и не было Кутзее. И я пытался понять, какая связь между этими тремя авторами. (Я еще раз говорю, что это не апология воровства книг.) Их не выставили на полки, но они были в магазине, под прилавком, потому что именно этих авторов все время у них воровали. Так мы можем увидеть, что это единственное, что связывает этих трех авторов: Коэльо, Маркеса и Кутзее.

Мне кажется, что в книжном магазине можно вести себя как частный детектив, открывая самого разного рода чудеса. Возможно, я бы всю оставшуюся жизнь задавался этим вопросом о связи трех писателей, если бы я не спросил. Вчера, в последнем магазине, который я посетил, со странным, сложным именем (это на мансардном этаже, где-то по коридору вбок, последняя дверь)… Почему там наклеены листы из комиксов на стены? Знает кто-нибудь? Я вам предлагаю раскрыть эту загадку в вашем собственном городе. Я был в больших магазинах, в магазине «Москва» (Дом книги) и в таких современных книжных, как в музее «Гараж». Мне кажется, здесь есть большая разница между большими магазинами, где продаются канцтовары и подарки, и подпольными, андеграундными магазинчиками. Они очень хаотичные, как, например, «Фаланстер».

Михаил: Мне хотелось бы напоследок вот что обсудить с тобой. Из твоих рассказов вырисовывается картина совершенно уникальных мест со своей аурой (не зря в твоей книге часто цитируется Вальтер Беньямин, как создатель концепта ауры). При этом есть ощущение музеификации книжных магазинов, тот же самый магазин в Лиссабоне, который уже больше как музей, как туристическая достопримечательность: люди заходят фотографироваться, а не покупать книги. Нет у тебя ощущения, что мы живем в конце эпохи печатного станка Гутенберга и такого богатого, неповторимого волшебного мира, который он породил. Или же ты считаешь, что книжный магазин имеет все шансы продолжать свое существование? Или все-таки мы, то есть книжники, обречены на превращение наших книжных магазинов в такие живописные руины?

Хорхе: Очевидно, все заканчивается. Динозавры нам могут много рассказать об этом. Но мне кажется интересней взгляд на свою эпоху, как начало чего-то, а не конец чего-то. Например, эпоха Возрождения: Петрарка осознанно выбрал такой взгляд, он выбрал надежду вместо того, чтобы жаловаться на то, что что-то уходит. После того, как последние сорок лет прошли в депрессии, я пытаюсь понять, что могут дать новые инструменты XXI века. Но мы в любом случае находимся в моменте изменения парадигмы. И мне кажется, что именно книжные магазины могут стать той лабораторией, в которой будет анализироваться эта новая культура.

Когда я смотрю, какие книжные магазины закрываются, это практически всегда те из них, которые не прибегли к информационным технологиям и которые не ведут активную жизнь в социальных сетях. Я думаю, что именно в книжных магазинах в ближайшие годы мы можем наблюдать эту битву цифровых и бумажных технологий. Мои книги опубликовали на 15 языках, и их продажи на сайтах в электронном виде – это всего пять сотых от тех продаж, которые в целом происходят во всех странах, где они были изданы. Если кто-то из вас купит книгу, и однажды она у вас упадет – она не разобьется. Если вы ее читаете, и у вас нет розетки рядом – у нее не закончится заряд. Когда найдут лучшую технологию, чем бумажная, мы с вами поговорим, но до сих пор она еще не была найдена.

Михаил: Недавно я видел в интернете рекомендацию от какого-то депутата Госдумы россиянам – поменьше пользоваться электричеством и пользоваться свечами и керосиновыми лампами. Так что это очень актуальный способ сэкономить деньги. Спасибо большое, Хорхе.

Сообщение Беседа Хорхе Карриона и Михаила Мальцева появились сначала на Ad Marginem.

Кристина Бажински — о зин-культуре, иллюстрации и вдохновении

Anastasia Kolesnik — Wed, 02 Oct 2019 12:35:30 +0000

Кристина Бажински — британская художница, иллюстраторка и издательница зинов. Живет и работает в Лидсе. Мы поговорили с Кристиной о том, что ее вдохновило на создание активити-бук «Сам себе издатель!»

О детской мечте

В детстве я все время что-то делала: комиксы, игрушки, кукольные театры из бумаги. Тогда я не могла представить, что однажды эти навыки станут моей профессией. В школе наравне с искусством меня интересовали разные предметы, например, наука, технологии и театральное мастерство. Я чуть не поступила в университет на биохимика! В конце концов другие предметы потеряли свою привлекательность и не могли соревноваться с тем удовольствием, которое доставляло мне рисование. Думаю, я просто продолжала рисовать, и со временем это стало единственным моим вдохновением.

О профессиональном становлении

Я получила национальную премию за свою дипломную работу еще в университете. Благодаря этому меня стали узнавать в профессиональном сообществе, так у меня появились первые клиенты. Несмотря на это мне приходилось какое-то время подрабатывать штатным или фриланс-дизайнером, чтобы иметь постоянный доход независимо от денег, которые я зарабатывала как иллюстратор. В 2017 году я перестала подрабатывать и читать лекции, чтобы посвятить себя полностью иллюстрации.

«Сам себе издатель!»

Это коллаборация с моим редактором Клое Персэй. Однажды она обратилась ко мне с идеей книги, из которой можно было бы вырвать готовые зины. К тому моменту я довольно долго занималась самиздатом, печатала зины и комиксы, я даже сделала «зин о зинах». Поэтому все совпало! Я так вдохновилась, что придумала кучу идей и активностей до того, как мы подписали контракт. Счастливый случай и энтузиазм сработали!

О вдохновении

Мне кажется, самиздат невероятно расширяет ваши возможности. Вы сами принимаете решение о форме, в которой будут существовать ваши книги, о том, как их создавать и печатать. Чтобы делиться с миром своим изданием, вам не нужно ничье разрешение. Это замечательно, что люди могут придумать какой-то проект и начать свое собственное самиздат-путешествие!

О DIY и зин-культуре в Великобритании

У нас действительно сильно развита DIY и зин-сцена. Я думаю, она так привлекает иллюстраторов, потому что вы можете создавать индивидуальные проекты и тут же делиться ими со своей аудиторией. Вы можете работать над проектом своей мечты, а не ждать заказов своей мечты. Вдобавок это и великодушная культура. Например, вы можете просто вырезать чьи-то фотографии и текст, если вам некомфортно в рисовании или письме. Каждый может начать делать зины с набором своих собственных навыков. Если вам есть о чем рассказать — сделайте это!

https://www.instagram.com/p/B0svZyABbDS/

Сообщение Кристина Бажински — о зин-культуре, иллюстрации и вдохновении появились сначала на Ad Marginem.

книгоиздание - Ad Marginem

Александр Иванов о книгоиздании и культуриндустрии

читайте также:

Упомянутые книги:

Александр Иванов о первом издании «Лимонова» Каррера, его авторе и герое

АЛЕКСАНДР ИВАНОВ

Читайте также:

книги с яркими главными героями:

Выставка «12 месяцев»

ЧИтайте также:

еще интересные обложки этого года:

Издатели о прошлом и будущем книжного фестиваля

Мелоди Анжубо

Рихард Штойбер

Петра Хардт

Джоанна Брок

Андреа Вогель

ЧИтайте также:

Рекомендованные книги:

Михаил Котомин о Франкфуртской книжной ярмарке

Михаил Котомин

ЧИтайте также:

Рекомендованные книги:

Новые книги Ad Marginem и A+A

ЧИтайте Также:

другие новинки издательства:

«Но должно же быть и что-то неправильное»

Евгения Екадомова

ЭТО НЕ ТЕ САМЫЕ, НО ТОЖЕ КРАСИВЫЕ КНИГИ О ПРИРОДЕ:

Репринты советских детских книг начала двадцатого века:

Читайте также:

и еще немного детских книг:

Важный тренд — книгоиздание коренных народов Австралии

Мария Левунова

ЧИтайте также:

Рекомендованные книги:

Почему мы все еще этим занимаемся?

Виктория Перетицкая

ЧИтайте также:

Вам может понравиться:

«Результат всей моей жизни»

Наталья Поваляева

Дискуссия о будущем издательского дела

Читайте также

Юнгер, марксизм и театр: издательские планы на лето

читайте также:

Планы на 2021 год

Читайте также

Эпоха крайностей: Эпизод I

Как мы решили издать дебютный роман Оливии Лэнг

Что читают в издательстве Ad Marginem на карантине

Роберто Калассо — итальянское книгоиздание и La Folie Baudelaire

Франкфуртская книжная ярмарка 2019: books will never die

Беседа Хорхе Карриона и Михаила Мальцева

Читайте Также:

Вам может понравиться:

Кристина Бажински — о зин-культуре, иллюстрации и вдохновении