Несмотря на то что такое разнообразие семей и типов домохозяйств появилось относительно недавно, идеи по созданию жилья и даже целых районов, которые бы коллективизировали и упрощали неоплачиваемый труд, начинают встречаться в Северной Америке еще в 1880-х и вплоть до 1980-х и 1990-х годов. Книга Хейден «Великая домашняя революция: история феминистской планировки американских домов, жилых районов и городов» детально описывает утопичные схемы, а иногда и реально существующие дома и сообщества, спроектированные первыми материалистическими феминистками, которые считали, что работа по дому и забота о детях должны быть переложены на плечи общества и встроены в новые пространственные решения, которые смогли бы облегчить выход женщин на рынок труда, их интеллектуальное развитие и достижение ими равенства с мужчинами.

Веркеле отмечает, что в 1970-х и 1980-х, до того, как федеральное спонсирование льготного жилья было снижено в рамках первой волны неолиберализма, целый ряд разновидностей жилищного строительства, ориентированного на группы населения с особыми потребностями и низким достатком — матери-одиночки, пожилые женщины, женщины с ограниченной мобильностью, — появлялся в крупных городах по всей Канаде. Эти примеры могут напомнить нам, что существуют уже реализованные альтернативы. Создание проектов несексистского города уже началось.

Когда я поступила в магистратуру с маленьким ребенком на руках и без средств на няню или частный детский сад (сроки ожидания льготных мест были за гранью разумного), я всеми силами старалась найти время, чтобы завершить начатое обучение. К счастью, я познакомилась
с Аннеке. Мы вместе учились и обнаружили, что у нас обеих были маленькие дети. Я начала приводить Мэдди к Аннеке два раза в неделю, и мы по очереди сидели с детьми, давая друг другу возможность на несколько часов сходить на учебу. То небольшое количество свободного времени, которое давал мне наш самопровозглашенный, как я любила его называть, «самый маленький в городе ясельный кооператив», очень сильно меня выручало. Тогда я думала, что нам просто повезло. Я не понимала, что мы были частью давней традиции, в рамках которой матери и другие опекуны проявляют чудеса изобретательности, чтобы справляться с неоплачиваемым трудом в большом городе. Эти изобретательные практики, помогающие «справляться», являются неотъемлемой частью городских феминистских протестов с XIX века.

И всё же, несмотря на многие десятилетия колкой критики городов и пригородов за их неспособность удовлетворять потребности матерей и других опекунов, мы вновь и вновь сталкиваемся с теми же проблемами. В эпоху неолиберализма большинство «решений» этих проблем было основано на рыночной экономике, а значит, была необходима определенная платежеспособность, чтобы пользоваться дополнительными услугами, удобствами и иногда низкооплачиваемым трудом других людей.

Реклама компании Ford 1956 года, где главная героиня рассказывает, что раньше, когда ее муж уезжал на работу на машине, она чувствовала себя узницей своего дома — не могла поехать по магазинам или на вечеринку. Но теперь, когда ее муж купил себе новую модель Ford, а ей отдал старую машину — она свободна

Очень немногие перемены, особенно в городах Северной Америки, были достигнуты за счет пересмотра и изменения антропогенной среды и других аспектов городской инфраструктуры таким образом, который сделал бы отношение к проблемам неоплачиваемого труда более серьезным.

В Европе «гендерный мейнстриминг» в городском планировании и распределении бюджета имеет более долгую историю. Фактически эта концепция означает, что каждое политическое решение, равно как и решение о городском и бюджетном планировании, должно рассматриваться с точки зрения цели достижения гендерного равенства. Политики должны задаваться вопросом, насколько то или иное решение сможет потенциально приблизить либо отдалить нас от гендерного равенства. Такой подход заставляет города брать в расчет, каким образом принимаемые решения могут облегчить или затруднить выполнение работы труда, сопряженного с заботой о близких, без которой общество буквально не может функционировать.

Вена начала применять нацеленный на гендерное равноправие подход в нескольких областях, таких как образование и здравоохранение. Его эффект на городское планирование был значительным. Озвучивая опыт женщин по всему миру и мой собственный, женщины отвечали
на опрос об использовании общественного транспорта в 1999 году описаниями сложных маршрутов, формирующихся в результате необходимости балансировать между оплачиваемым и неоплачиваемым трудом:

Использование общественного транспорта наглядно показало, насколько по-разному мужчины и женщины пользуются городскими услугами и общественным пространством. В Вене попытались решить эту проблему через перепланировку пространства, чтобы повысить доступность среды и пешеходную мобильность, а также улучшить качество общественного транспорта. Город также создал жилые комплексы наподобие тех, которые представляли себе феминистки-проектировщицы. Они включали в себя собственные ясли и детские сады, медицинские учреждения и доступ к общественному транспорту. Гендерно-мейнстримный подход Вены ставит себе цель убедиться, что все горожане имеют равный доступ к городским ресурсам и это «буквально меняет облик города».

Стратегия гендерного равенства медленно проникает во всё большее и большее количество городов. Не так давно новостные СМИ делились информацией, которую, кажется, они нашли забавной, о том, что некоторые города в Канаде и США использовали гендерный анализ при расчете бюджета на уборку снега и разработке ее расписания.

В большинстве случаев власти решают расчистить главные дороги, ведущие к центру города, в первую очередь, оставляя жилые районы, тротуары и территорию вокруг школ напоследок. В отличие от них такие города, как, например, Стокгольм, приняли «гендерно равноправную стратегию уборки снега», которая, напротив, ставит в приоритет тротуары, велодорожки, полосы движения автобусов и территории вокруг яслей и детских садов, понимая, что женщины, дети и пожилые с большей долей вероятности будут идти пешком, ехать на велосипеде или пользоваться общественным транспортом. Более того, поскольку детей нужно отвести в сад или школу до начала рабочего дня, кажется логичным начинать расчищать эти зоны в первую очередь. Дэниел Хеллден, вице-мэр Стокгольма, описал этот план канадским СМИ, заявляя, что, вместо того чтобы уборкой снега поощрять машиноцентричное поведение, метод Стокгольма стимулирует использование альтернативных видов транспорта. Вместо поддержания статус-кво их план нацелен на создание «города, в котором хочется жить».

Стратегия гендерного мейнстриминга имеет свои ограничения. Власти Вены, например, отмечают, что существует опасность поддержания уже существующих гендерных норм и ролей, сложившихся в контексте оплачиваемого и неоплачиваемого труда. Например, в Сеуле старания, направленные на то, чтобы упростить перемещение по городу для работающих женщин — начиная с «удобных для каблуков» тротуаров до «розовых» парковочных мест, отведенных для женщин, — не сопровождались попытками государства устранить неравенство в области домашнего труда и заботы о детях.

Принятие гендера за основную категорию равенства также может привносить свои ограничения. В то время как типичный горожанин слишком часто представляется исключительно белым цисгендерным гетеросексуальным мужчиной из среднего класса и без ограничений здоровья, образ стандартной горожанки, возникающий в ходе гендерного планирования, может иметь схожее количество ограничений. Замужняя мать без ограничений здоровья, работающая в офисе или на «женской» работе, обычно представляется властям как конечный бенефициар гендерно-чувствительного планирования. Такие женщины всё чаще оказываются в меньшинстве в современных больших городах, что предполагает существование больших групп женщин, чьи потребности не учитываются в стратегиях гендерного мейнстриминга.

Принимая во внимание страх, материнство, дружбу, активизм, а также радости и опасности одиночества, Лесли Керн предлагает альтернативное видение феминистского города

Феминистский город

Лесли Керн

Купить

ЧИтайте также:

Художницы и кураторки — о вдохновивших их женщинах в искусстве

06 Октября / 2021

«Результат всей моей жизни»

23 Мая / 2022

Кто такая Сара Даниус — исследовательница литературы и шведская икона феминизма

18 Марта / 2022

книги о городах:

АрхитектураБелый город, Черный город. Архитектура и война в Тель-Авиве и Яффе

350 ₽

На полку

В корзину

Нон-фикшнВена (Репортажи 1919–1920)

150 ₽

На полку

В корзину

АрхитектураКогда соборы были белыми. Путешествие в край нерешительных людей

550 ₽

На полку

В корзину

АрхитектураКруг тотальной архитектуры

550 ₽

На полку

В корзину

Сообщение Лесли Керн о Вене, Стокгольме и Сеуле появились сначала на Ad Marginem.

Андреа Дворкин

Американская феминистка и писательница

Первого ноября 1987 года Джоэл Стейнберг, юрист по уголовным делам, избил нелегально удочеренную шестилетнюю Лизу, и она впала в кому. Пятого ноября Лиза умерла. В это время в квартире также находилась Хедда Нуссбаум, которая жила со Стейнбергом с 1976 года. У нее была гангрена на ноге от его избиений. Ее лицо и тело были изуродованы побоями. Пока Лиза лежала на полу ванной, Стейнберг вышел в город поесть и выпить. Нуссбаум осталась в квартире. Когда он вернулся, они с Нуссбаум употребили наркотики. Ранним утром Лиза перестала дышать, и Нуссбаум вызвала скорую помощь. Ее и Стейнберга арестовали. Следствие сняло с нее обвинение в обмен на показания против Стейнберга. Он начал избивать ее в 1978 году, только за тот год, как написала газета Newsday, она десять раз получила синяк под глаз. В 1981 году из-за побоев Стейнберга у нее случился разрыв селезенки. В 1982 году ее уволили с работы за прогулы. В социальном смысле она исчезла; ее заживо похоронили в пытке.

Сьюзен Браунмиллер, авторка книги «Против нашей воли: мужчины, женщины и изнасилование» и основательница активистской группы «Женщины против порнографии», возглавила в прессе крестовый поход против Нуссбаум. Она обвинила Нуссбаум не только в смерти Лизы, но и в том, что та сама подвергалась побоям. Когда я узнала, какую позицию заняла Сьюзен, я не могла прийти в себя от ужаса. Ко мне стали приходить флешбеки о том времени, когда избивали меня, когда я не могла никого убедить мне поверить или помочь. Сьюзан отрицала реальность побоев точно так же, как некогда мои друзья, соседи, знакомые, как это делали врачи, как это делала полиция, когда я пыталась спастись от физических и психологических пыток.

Журнал Newsweek принял эссе к публикации. Потом юрист редакции публикацию остановил. Юрист сказал, что я должна подкрепить эссе доказательствами. Я должна показать записи в медицинской книжке, полицейские протоколы, справку от врача, который видел повреждения, которые я описываю. Я должна всё подкрепить бумагами. Или иначе мне надо печатать эссе анонимно, чтобы защитить личность моего истязателя, или не писать, что это был мой муж — чтобы защитить личность истязателя; я должна убрать упоминания конкретных травм, если не могу их документально доказать. Внешние свидетельства. Объективные доказательства. Когда же свобода слова, о которой вы так печетесь, будет распространяться на меня, спросила я Newsweek. Когда, спросила я Newsweek, истязатель перестанет контролировать мою жизнь, что я говорю, что делаю.

Эссе напечатала газета The Los Angeles Times, 12 марта 1989 года. На той же неделе я прочитала про убийство Лизы Бьянко. Миcc Бьянко было двадцать девять лет. Ее истязатель, бывший муж, убил ее, когда ему дали отпуск из тюрьмы на восемь часов. Начальство тюрьмы должно было предупредить Лизу, когда его будут выпускать, потому что она знала, что он ее убьет. Они не предупредили. Наверняка они ей не поверили. «На самом деле, — рассказывала The New York Times, — тюремные чиновники написали в отчете, что мистер Мэтини не казался таким опасным, каким его описывала Лиза». Она готовилась поменять документы, уйти в подполье, когда он выйдет из тюрьмы через год. Лиза Бьянко вырвалась. Она скрывалась, маскировалась, получила охранный ордер, полицейские сопровождали ее на занятия в университете Индианы. После развода истязатель по-прежнему заявлялся, чтобы безжалостно ее избить (в моем случае было точно так же). Однажды он ее похитил и изнасиловал. Она написала на него заявление в полицию. Он заключил сделку со следствием, и обвинения в изнасиловании и нападении были сняты, осталось только обвинение в нанесении побоев. В основном только потому что он похитил еще и детей, его приговорили к восьми годам тюрьмы, три из них условно.

Большинству из нас, кого преследовали такие мужчины, скрыться важнее, чем собрать доказательства. Мы быстро усваиваем, что система нас не защитит, она подвергнет нас лишь большей опасности, поэтому мы скрываемся и от мужчины, и от системы: больниц, полиции, судов — мест, где производят доказательства. Я скрываюсь до сих пор. Это непросто, когда ты публичная личность, но я это делаю. Я в этом мастерица. У меня нет никаких доказательств, но я все еще жива — пока что.

Что же касается того, что я писательница: есть в Соединенных Штатах другие писатели, свободе которых постоянно угрожают убийством и избиениями? Чьи жизни под угрозой изо дня в день? Они есть. Это женщины, которых мучают мужчины, особенно их мужья или отцы. Что Newsweek или Пен-клуб или Американский союз защиты гражданских свобод делает для таких писательниц как мы? Ниже следует эссе, которое сначала принял Newsweek, а потом он него отказался; слегка измененное, позднее оно было напечатано в The Los Angeles Times.

Что такое побои на самом деле

Моя подруга и коллега Сьюзан Браунмиллер не хочет, чтобы Хедду Нуссбаум оправдали — чего не бывает ни с одной избиваемой женщиной, даже если не умирает ребенок. Гангстеры получают новые паспорта, дома, банковские счета и профессии, когда дают показания против преступников опасней, больше, страшнее, чем они. Насильники и убийцы заключают сделку со следствием. Наркоторговцы получают судебный иммунитет. Истязателям редко доводится провести ночь в тюрьме, как и сутенерам. Но Сьюзан считает, что Нуссбаум нужно судить, и складывается впечатление, что Нуссбаум юридически и морально несет ответственность за смерть Лизы Стейнберг.

Я не думаю, что Хедда Нуссбаум ни в чем не виновата. Я не знаю ни в чем не виноватых взрослых женщин. Жизнь с нами обращается слишком сурово, чтобы невиновность была возможна. Но особенно не невиновны взрослые женщины, которых избивают. Побои и истязания — это дорога прямиком в ад, а в аду не выживешь с высокими моральными принципами. Ты распадаешься. У тебя больше нет собственной личности с представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо. Ты живешь в мире чистой боли, в изоляции, в шаге от смерти, в страхе. И моменты, когда ты цепенеешь настолько, что тебе безразлично, жить тебе или умереть, — это единственная благодать, ниспосланная тебе Господом. Наркотики помогают.

Соседи слышат, как ты кричишь. Они ничего не делают. На следующий день они смотрят сквозь тебя. Если ты будешь кричать годами, они будут годам смотреть сквозь тебя. Твои соседи, друзья, семья видят синяки и следы истязаний, но ничего не делают. Они не вмешиваются. Они отсылают тебя назад. Они говорят, что это твоя вина или что тебе это нравится или они отрицают, что это вообще происходит. Твоя собственная семья полагает, что ты принадлежишь мужу.
Если ты кричишь, и никто не приходит на помощь, и никто не признает, что это происходит, и люди смотрят прямо сквозь тебя, ты начинаешь чувствовать, что тебя не существует. Если бы ты существовала и кричала, кто-нибудь пришел бы на помощь. Если бы ты существовала и на тебе явно были следы истязаний, кто-нибудь пришел бы на помощь. Если бы ты существовала и молила о спасении, кто-нибудь пришел бы на помощь.

Когда тебя страшно избили, и ты идешь к врачу или в больницу, и там не хотят тебя выслушивать или оказывать помощь или дают тебе транквилизаторы или угрожают отправить в психушку, потому что ты, говорят они, дезориентирована, параноидальна, в плену фантазий, ты начинаешь верить, что он может мучить тебя сколько ему угодно, и никто не придет тебе на помощь. Когда полиция отказывается тебе помогать, ты начинаешь чувствовать, что он может тебя мучить или убить, и это не важно, потому что тебя не существует.

Ты разучиваешься говорить, потому что речь перестает что-либо значить. Если ты произносишь слова и рассказываешь, что тебя истязают, и кто, и демонстрируешь явные следы мучений, и с тобой обращаются как будто ты это выдумала или как будто это неважно или как будто это твоя вина или как будто ты дура, которая ничего не стоит, тебе становится страшно пытаться сказать хоть что-то. Ты больше не можешь ни с кем говорить, потому что тебе не помогут, и, если ты будешь рассказывать, это человек, который избивает тебя, будет мучить тебя сильней. Когда уходит речь, твоя изоляция становится абсолютной.

В конце я ждала смерти. Я хотела умереть. Я надеялась, что следующее избиение меня убьет, или следующее после него. Когда я приходила в сознание после очередной пытки, моим первым чувством была всеохватная скорбь, что я жива. Я просила Господа: «молю, дай мне сейчас умереть». На моей груди были ожоги от горящих сигарет. По моим ногам он бил тяжелой деревянной планкой, чтобы я не могла ходить. Я видела, как он при мне совершал безнравственные вещи по отношению к другим людям; при мне он мучил других людей. Я им не помогла. Ну же, осуди меня, Сьюзен.

Один барыга сказал, что купит мне билет на рейс далеко отсюда и даст тысячу долларов, если я пронесу через таможню чемодан. Я знала, что это сделаю. Я знала, что в чемодане будет героин, и я надеялась, что меня поймают и посадят в тюрьму, потому что в тюрьме он не сможет меня бить. В нью-йоркском центре временного задержания женщин (после ареста за протест против Вьетнамской войны) меня подвергли сексуальному насилию, поэтому у меня не было иллюзий, что тюрьма — это теплое местечко. Я просто надеялась, что мне дадут пять лет, и я смогу провести пять лет в тюремной камере без его ударов. В итоге, барыга не вручил мне чемодан для передачи, так что я не получила тысячу долларов. Он по доброте отдал мне билет. Я украла деньги, которые мне были нужны. Спасение — дело героическое, правда?

Для женщины, которую избивают, смерть воспринимается по-другому; смерть кажется даже отдаленно не настолько жесткой, как жизнь. Мне тягостно наблюдать то, что я вижу как лицемерную, фальшивую скорбь по Лизе Стейнберг — сентиментальную притворную скорбь общества, которое не стало бы возмущаться, если бы Лизу забили до смерти, когда она стала взрослой женщиной. Если бы Лиза не умерла, ее бы мучили в том же доме на Западной Десятой улице Нью-Йорка — прямо сейчас. Почему мы хотим, чтобы она была жива? Чтобы мы могли смотреть сквозь нее, когда девочка станет женщиной, и ее будут насиловать или избивать или выгонять на панель? Ужасно бить маленькую девочку. Ужасно истязать маленькую девочку. Когда она уже не маленькая, что ж, это не так ужасно. К этому времени она хочет этого, ей это нравится, она это выбрала. Почему взрослых женщин так ненавидят и почему считается нормальным нас мучить?

Но чтобы это сделать, вам пришлось бы начать переживать за взрослую женщину, которую избивают: переживать настолько, чтобы ее спасти. И в этом доме был еще маленький мальчик, помните его, связанного и измазанного в экскрементах? Единственным способом избавить его от этих страданий было спасти Хедду. Его подвергли пыткам, но он не умер. Он вырастет и станет мужчиной: каким мужчиной? Я хотела бы, чтобы существовал способ избавить его от причиненной боли. Его нет. Есть ли способ, как ему никогда не превратиться в истязателя? Есть?

1989

Перевод Александры Устюжаниной

*в оформлении обложки использован кадр из работы Аны Мендьета Blood Writing (1974)

Сообщение Эссе Андреа Дворкин появились сначала на Ad Marginem.

Наталья Поваляева

Литературовед и переводчик; перевела книгу «Смерть домохозяйки и другие эссе»

«Общество девяти» (Samfundet De Nio) — литературная академия, основанная 14 февраля 1913 года в согласии с завещанием шведской писательницы и феминистки Лоттен фон Крёмер. «Общество» составляют девять членов — выдающиеся представители шведской культурной элиты. Главной целью этой организации является популяризация шведской литературы в ее различных видах и жанрах. «Общество девяти» было создано как своего рода альтернатива Шведской академии, в которой традиционно доминировали мужчины. В «Обществе девяти» соблюдение гендерного паритета закреплено уставом организации.

Лоттен фон Крёмер (1828 — 1912)

Шарлотта (Лоттен) Ловиса фон Крёмер родилась в Стокгольме в семье Роберта фон Крёмера, аристократа с финско-шведскими корнями, и Шарлотты Марии Сёдерберг, дочери крупного торговца. В семье было в общей сложности пятеро детей, и согласно биографам, атмосфера в доме Крёмеров была очень благоприятной, проникнутой теплом и взаимной любовью. В 1830 году отец Лоттен был назначен губернатором лена Уппсалы, а новым местом жительства семейства Крёмер стал Уппсальский замок. Детство и юность Лоттен провела в окружении интеллектуальной элиты университетского города. Она получила блестящее домашнее образование — ее учителями были профессора Уппсальского университета. Именно в Уппсале зародилась любовь Лоттен к литературе и проявились первые признаки писательского и поэтического таланта. Семья Крёмер много путешествовала по Швеции и за ее пределами, что способствовало расширению кругозора Лоттен. Таким образом, в юности Лоттен фон Крёмер представляла собой хорошо образованную, обаятельную, умевшую легко завоевывать симпатии окружающих девушку. Однако в возрасте четырнадцати лет Лоттен перенесла скарлатину, в результате чего у нее стал неуклонно ухудшаться слух, что постепенно привело к полной глухоте.

Единственной ее постоянной компаньонкой была горничная. В последние годы жизни Лоттен многие считали ее странной, эксцентричной. Однако этот факт говорит не столько о Лоттен, сколько о тех стереотипах и предубеждениях, которые существовали в обществе начала ХХ века по отношению к женщинам, которые стремились сохранять независимость и верность своим убеждениям, даже несмотря на физический недуг.

Лоттен фон Крёмер никогда не была замужем, хотя известно, что на протяжении долгого времени она была тайно помолвлена с преподавателем эстетики из Уппсальского университета. Однако чувства не были пропорциональными: Лоттен была горячо влюблена, тогда как ее жених был гораздо более сдержан. В конце концов, он не смог принять феминистских взглядов Лоттен, равно как и ее стремления строить писательскую карьеру. Помолвка была разорвана, но ни она, ни он в дальнейшем не вступили в брак.

Лоттен фон Крёмер была писательницей и поэтессой, а также автором эссеистики и путевых заметок. Кроме того, на протяжении двух лет (с 1877 по 1879 год) она издавала на собственные средства журнал «Наше время» (Vår Tid), в котором стремилась познакомить читателей с самыми современными направлениями литературы. Полное собрание ее сочинений в четырех томах «Общество девяти» издало в 1918 году.

Однако самый заметный вклад Лоттен фон Крёмер внесла не в литературу, а в женское движение. Будучи очень состоятельной женщиной (внушительное наследство от отца было удачно вложено, так что личное состояние Лоттен с каждым годом неуклонно росло), она имела возможность поддерживать различные общества и проекты, целью которых было улучшение положения женщин в обществе и борьба за равноправие полов. Лоттен финансово поддерживала Ассоциацию Фредрики Бремер (Fredrika Bremer-förbundet) — первую в Швеции организацию по защите прав женщин; в 1872 году учредила стипендию для девушек, желающих получить высшее образование в Уппсальском университете; при ее финансовой поддержке в Стокгольме в 1911 году прошел Международный конгресс, посвященный женскому избирательному праву.

Уже этого было более чем достаточно, однако Лоттен мечтала о большем.

«Общество девяти»

Идея создания общества наподобие литературной академии пришла ей в голову задолго до смерти; документы, найденные после смерти Лоттен, позволяют судить о том, что она десятилетиями обдумывала своё будущее детище. В 1879 году Лоттен фон Крёмер составила первое завещание, в котором изъявлялось пожелание на оставленные ею средства организовать общество, которое присуждало бы стипендии за литературные достижения, а также продолжало издавать журнал «Наше время». Впоследствии Лоттен составила еще не одно завещание, но в каждом последующем непременно фигурировал план создания общества.

Немало было и вариантов названия для будущего детища. Некоторые варианты, например, включали в себя имя Альф: Общество Альфхем (Alfhem — дословно «дом, жилище Альфа»), Шведское общество Альфхем и т.п. Альфом, заметим, звали любимого пса Лоттен, который на протяжении многих лет был ее единственным другом.

Лоттен фон Крёмер умерла 23 декабря 1912 года в возрасте 84 лет. В ее последнем завещании, составленном 2 июня 1910 года, говорилось о том, что все ее состояние (порядка 40 миллионов шведских крон в современном эквиваленте), за исключением незначительных выплат по долговым обязательствам, пошлин на наследство, а также скромных сумм родственникам и горничной Тильде Монссон, должно быть употреблено «на создание фонда имени Лоттен фон Крёмер (Lotten von Kræmers Stiftelse), юридическим представителем и управляющим которого должно стать специально созданное для этой цели „Общество девяти“».

Далее в завещании говорилось: «Целью и задачей общества должна стать популяризация шведской художественной литературы посредством присуждения премий за произведения, опубликованные как в печати, так и в журнальных изданиях». В завещании также были прописаны ключевые пункты устава будущего общества. Членами общества избираются пожизненно девять выдающихся деятелей культуры. Кресла 3, 5, 7 и 9 должны занимать мужчины, кресла 2, 4, 6 и 8 — женщины. Кресло номер один занимает председатель; этот пост по очереди должны занимать мужчины и женщины.

Сам по себе такой проект, явно манифестирующий гендерное равенство в сфере, которая в начале ХХ века по-прежнему была монополизирована мужчинами, был невероятно прогрессивным, чтобы не сказать — революционным.

В завещании Лоттен также предлагался первый состав «Общества» — семеро из девяти упомянутых в завещании кандидатов благодарно приняли предложение, двое недостающих были избраны этими семерыми в день основания общества.

14 февраля 1913 года «Общество девяти» было официально учреждено.

Однако только в 1916 году «Общество» заработало в полную силу, и связано это было с юридическими сложностями вокруг завещания Лоттен.

«Общество девяти» в 1913 году

В начале 1990-х годов тогдашние члены «Общества девяти» получили документ от наследников некоей Исы Оттелин. Документ представлял собой благодарственное письмо от 12 июня 1915 года, в котором первые члены «Общества девяти» искренне благодарили Ису за то, что она сочла необходимым исполнить последнюю волю покойной Лоттен фон Крёмер и признать правомерной передачу ее средств «Обществу». Письмо было написано каллиграфическом почерком на дорогой бумаге формата фолио и переплетено французским переплетом. Подписано письмо было всеми тогдашними членами «Общества девяти»: председателем Виктором Альмквистом, Сельмой Лагерлёф, Карлом Волином, Эллен Кей, Эриком Хеденом, Черстин Хорд аф Сегерштад, Йораном Бьёркманом, Анной Марией Роос и Юном Ландквистом.

Благодарность, выраженная таким помпезным, на первый взгляд, образом, была не случайной — вокруг завещания Лоттен фон Крёмер развернулись настоящии баталии. Упомянутая выше Иса Оттелин была племянницей Лоттен фон Крёмер — и единственной из ее одиннадцати племянников, племянниц и внучатых племянников, кто не стал оспаривать завещание. Все остальные родственники решили оспорить завещание в суде на том основании, что Лоттен якобы страдала помутнением рассудка, когда составляла документ. Так начался, по мнению юриста, музыковеда, джазового музыканта и бывшего члена «Общества девяти» Андерса Р. Эмана, один из самых скандальных и запутанных процессов по делу о завещании в истории Швеции.

Родственники Лоттен не стеснялись в выборе средств для того, чтобы вернуть себе то, что, по их мнению, причиталось им по праву. Стремясь представить свою покойную родственницу сумасшедшей, они нанимали одного доктора за другим, чтобы те в суде «подтвердили» эту версию. Но Лоттен предусмотрела такой вариант развития событий, о чем родственники, конечно, знать не могли.

Незадолго до юридического заверения своей последней воли Лоттен пригласила двух известнейших психиатров для освидетельствования самой себя; доктора констатировали, что Лоттен находится в здравом уме и способна осознанно принимать самостоятельные решения. Они же присутствовали при заверении завещания и оставили письменное свидетельство результатов осмотра Лоттен.

Тем не менее, судебный процесс затянулся на несколько лет и стоил немалых нервов и беспокойств членам «Общества девяти». Однако в итоге справедливость восторжествовала, и «Общество» вступило в свои права.

С тех «Общество девяти» — «результат всей моей жизни», как назвала его в своем завещании Лоттен фон Крёмер — существует, сохраняя те пункты устава, которые были приняты со дня его основания, и осуществляя свою главную цель — содействовать продвижению и популяризации шведской литературы. «Общество» занимается присуждением ряда значительных премий, а также устраивает различные литературные мероприятия.

В настоящий момент «Общество девяти» присуждает в общей сложности 11 премий. Вот некоторые из них:

главная премия (STORA PRISET) — 400.000 крон;
премия имени Лоттен фон Крёмер (LOTTEN VON KRÆMERS PRIS) — за лучшую эссеистику, 200.00 крон;
премия Карла Веннберга (KARL VENNBERGS PRIS) — премия лучшему молодому поэту — 150.000 крон;
премия за лучший художественный перевод (ÖVERSÄTTARPRISET) — 100.000 крон.

Сейчас в «Общество девяти» входит Нина Бёртон, книгу которой мы издали в этом году.

Сообщение «Результат всей моей жизни» появились сначала на Ad Marginem.

Сара Даниус стала Постоянным секретарем Шведской академии в 2015 году. Тем человеком, что не только участвует в обсуждении номинантов, но и объявляет журналистам, кто в этом году получает Нобелевскую премию по литературе. Она объявила Светлану Алексеевич, Кадзуо Исигуро и Боба Дилана. Каждый раз в блузке с бантом-лавальер.

Скандал

19 апреля 2018 года в нескольких городах Швеции прошли демонстрации. Только на площади Студторьет, где расположена штаб-квартира Шведской академии, собралось около двух тысяч человек. Участники приходили на акцию протеста с повязанными на шею бантами и плакатами поддержки Сары Даниус. За неделю до этого она объявила, что покидает должность Постоянного секретаря Шведской академии.

В 2017 году газета Dagens Nyheter опубликовала статью, где восемнадцать женщин обвиняли некоего мужчину, связанного со Шведской академией, в домогательствах. Часть инцидентов происходили в квартирах, принадлежащих академии. В статье говорилось, что обвиняемый и его жена, также связанная с академией, — владельцы культурного центра, где проходили литературные чтения, концерты и встречи с нобелевскими лауреатами. Центр финансируется из государственных средств, в том числе из средств академии, а восемнадцать человек, что в нее входят, называют его «своей гостиной». Обвиняемый в домогательствах мужчина считает себя девятнадцатым членом академии.

Этим мужчиной оказался фотограф Жан-Клод Арно, владевший культурным центром Forum вместе со своей женой Катарной Фростенсон — поэтессой и одной из тех восемнадцати настоящих Шведских  академиков. Позднее выяснилось, что Арно также разглашал имена будущих лауреатов Нобелевской премии по литературе.

Собравшая пресс-конференцию и инициировавшая расследование внутри академии Сара Даниус заявила, что также подвергалась домогательствам со стороны фотографа и требовала исключить Катарину Фростенсон из академии. Друг обвиняемого и член академии Хорас Энгдаль, сначала поддержавший внутреннее расследование, позже потребовал его прекратить. Трое академиков покинули свои посты в знак протеста, а затем большинство оставшихся высказали недоверие Саре Даниус и попросили дать им уйти. Энгдаль заявил, что Даниус была худшим Постоянным секретарем академии. Сам он занимал этот пост с 1999 по 2009 год. Сара Даниус была первой и пока единственной женщиной Постоянным секретарем.

В итоге Арно был приговорен судом к штрафу и двум с половиной годам лишения свободы. Его жена также покинула академию. Нобелевская премия по литературе в 2018 году не вручалась, а порядок избрания в Шведскую академию был пересмотрен.

Начинать рассказ о Саре Даниус с «нобелевского инцидента» эффектно. Но ограничиваться им некорректно. Тем более что сборник «Смерть домохозяйки и другие эссе» был составлен,  когда она только заступала на работу в Шведской академии и скорее показывает, почему ее туда пригласили. К слову, в благодарностях в первом издании книги (2014) упоминаются Жан-Клод Арно и клуб Forum.

«Я хотела стать хорошим критиком. Вместо этого я стала литературоведом»

Сара Даниус родилась в 1962 году в пригороде Стокгольма. Отец — 53-летний учитель шведского языка и истории в местной гимназии. Мать — его бывшая ученица, восемнадцатилетняя Анна Уолгрен. 

«Тем не менее ничего предосудительного не случилось до тех пор, пока мама не сдала выпускные экзамены. Все должно быть по правилам. Папа считал, что это очень важно, и он был прав».

Уже в 1966 году пара развелась, и Сара с младшей сестрой уехали с матерью, которая вскоре снова вышла замуж.

Когда Саре было одиннадцать, они с сестрой снова оказались в доме отца — третий муж Анны Уолден жил в Египте, и продолжить образование сестрам пришлось бы на арабском. А так как арабского они не знали — начать. До окончания гимназии Сара Даниус прожила в доме отца — учителя на пенсии, который прекрасно готовил пошированного лосося, ежедневно упражнялся на фортепиано и правил грамматические ошибки в газете.

Сборник эссе о литературе, философии, моде и модной фотографии.

Смерть домохозяйки и другие тексты

Сара Даниус

Купить

После школы, так и не поняв, чем же она хочет заниматься, Даниус несколько лет подрабатывала продавщицей в кондитерской и крупье в казино. В 1982 году поступила в Стокгольмский университет на факультет литературоведения. Окончив университет, Даниус оказалась на стажировке в Dagens Nyheter — крупнейшей ежедневной шведской газете. Там она стала публиковать свои первые литературные рецензии, а потом была приглашена в другие СМИ Швеции.

«Фундаментальные вопросы критики будоражили мой ум. Каждая книга, каждый текст, каждое стихотворение представлялось загадочным сфинксом. Каждая попытка анализа, словно песчинка, подхватывалась штормовым ветром и уносилась в океан. Что такое художественный текст? Что такое перевод? Каковы критерии сравнения и оценки? Какие неписаные правила и нормы действуют в мире литературной критики? Каково это — быть женщиной-интеллектуалкой? Для кого пишет критик? И чего ради? <…> Тогда я поняла, что у меня есть две альтернативы. Либо сменить сферу деятельности, либо изучить азы литературной критики от и до. Я выбрала второе. Анализ художественного произведения, история жанров, повествовательные техники, критическая теория общества, законы дискурса, эпистемология, феминистская теория: ничто не было оставлено на волю случая. Адорно с товарищами оккупировали мои книжные полки. Спустя десять лет я получила степень доктора философии».

Проработав в редакции год, Даниус уезжает в Великобританию, где защищает магистерскую диссертацию о Фредерике Джеймисоне и культурных проявлениях позднего капитализма. Потом переезжает в США, где в Университете Дьюка преподает сам Джеймисон. В 1997 году она становится доктором философии сначала в Университете Дьюка, а потом, вернувшись в Швецию, в Упсальском университете с расширенной версией своей диссертации. 

Тема ее работы и научно-популярных текстов в те годы — связь литературного модернизма и технологического подъема. Модернистский взгляд появился не из ниоткуда. Фотография, кино, рентгеновские лучи, телефоны — вот что послужило его основой. Диссертация о технологиях в оптике Джеймса Джойса, Марселя Пруста и Томаса Манна позже превратилась в книгу «Чувство модернизма: технология, восприятие и эстетика».

Закончив обучение, она обращается к предшествовавшему модернизму течению — реализму. Книги «Проза мира: Флобер и искусство делать вещи видимыми» и «Голубое мыло» исследуют одну тему — роман как часть процесса демократизации, начавшейся после Французской революции. На основе текстов Флобера, Бальзака и Стендаля она показывает, как отошедший от идеализма роман начинает показывать мир таким, какой он есть. Вплоть до рекламы портного, которую мимоходом вставляет Бальзак в один из романов. Важно то, что первая книга — академическая, вторая — литературный научпоп.

Даниус говорила о своем возвращении в Швецию после почти десяти лет работы и учебы в Америке: «Здесь культурные и университетские миры ближе друг к другу, чем в Америке. В Европе есть публичные интеллектуалы, которые приходят в СМИ и на дебаты. В США же нужно выбирать между продвижением культуры и университетскими исследованиями. Я хочу делать и то, и другое».

Ее исследования романов XIX века говорят: да, синие шторы это действительно просто синие шторы. Но «просто» не значит «не важно». Реалистические романы — это социологическое путешествие в прошлое, и знакомые тексты откроются для нас по-новому, если мы обратим внимание на модность или не модность одежд, газетные вывески и цвет мыла. Современный роман начинается тогда, когда писатель из повествователя превращается в репортера.

Кроме того, Даниус написала отдельные книг о Джойсе и Прусте, современной шведской керамике и Бобе Дилане после вручения ему Нобелевской премии.

Мода

Блузки появились в гардеробе Даниус в 2006 году, когда она «забавы ради начала носить любимый наряд Маргарет Тэтчер». Не придавать значения одежде — вот каким был дресс-код университета Седортон, в котором она тогда работала. Послание, что интерес к моде и интеллект вещи не взаимоисключающие, стало особенно важным, когда Даниус стала публичным лицом Шведской академии.

«Ей удалось найти стиль, символизирующий силу и знания, и при этом она не пошла по пути классической мужской моды. Есть много женщин подобного статуса, которые решили носить традиционно мужскую одежду», — комментирует ее стиль шведская модная журналистка Фрида Зеттерстрем.

В 2019 году Сара Даниус стала «Женщиной года» по мнению шведской версии журнала Elle. На церемонию вручения она пришла в оранжевом платье с розовой накидкой, в которых она принимала участие в своих последних нобелевских торжествах во время скандала.

Розовым облаком она выделялась на темном фоне — мужчинам предписан дресс-код черных фраков, а женщин в академии все еще немного. На общем фото видно: не хочешь затеряться — приходи в ярком. 

Справа в розовом — Сара Даниус; слева в красном — Донна Стрикленд, третья в истории женщина, получившая нобелевскую премию по физике

«Оно занимало немало места. Я не могла не заметить, как гости во время нобелевского торжества расступались, когда я шла к столу с закусками и напитками. Сначала шествовала юбка, а за ней — ее обладательница», — рассказывает Даниус о другом своем платье с нобелевских торжеств. В 2017 на вручениие премии она, в качестве оммажа романам Оноре де Бальзака, была в пышном зеленом наряде. По мнению Натальи Поваляевой (автора книги о Саре Даниус и переводчицы сборника «Смерть домохозяйки…») оно отсылало к 1830–1840-м годам во Франции, когда женщина занимала малое место в обществе, но большое — в пространстве за счет пышных юбок. Наряды Даниус 2015–2017 года составляют литературную трилогию отсылок: Марсель Пруст, Оноре де Бальзак, Вирджиния Вулф. Подробнее о них можно прочесть в статье Натальи Поваляевой: «Литература и мода: „Нобелевская трилогия“ Сары Даниус».

Новый этап карьеры, который предрекали Даниус после ухода из академии, не состоялся. В 2019 году она скончалась от рака молочной железы. Весной 2021 года в Художественном музее Стокгольма прошла выставка, а затем аукцион личных вещей критикессы. Около тридцати комплектов (блузка с бантом + черная юбка или брюки) были распроданы, а средства пошли в фонд имени Сары Даниус, поддерживающий женщин-ученых.

читайте также:

Девушка с хорошим почерком: Мария Левунова о Саре Даниус

10 Марта / 2022

Эссе Сары Даниус о Вальтере Беньямине и «Берлинском детстве»

06 Марта / 2022

Сара Даниус — об Умберто Эко и преимуществе уродства

13 Февраля / 2022

Сообщение Кто такая Сара Даниус — исследовательница литературы и шведская икона феминизма появились сначала на Ad Marginem.

Ирина Кудрявцева

искусствовед, куратор, заведующая отделом современного искусства Екатеринбургского музея изобразительных искусств

Лариса Жадова, искусствовед, писала о русском авангарде, когда это еще не было мейнстримом, а, скорее наоборот, смелым исследовательским выбором. Она автор первой монографии о творчестве Татлина. С работами Ларисы Алексеевны я впервые познакомилась в студенческие годы во время подготовки курсовой работы, посвященной мексиканскому мурализму середины ХХ века. Одна из первых отечественных публикаций на эту тему была ее книга «Монументальная живопись Мексики» 1965 года. Для меня это ценное и личное переживание «открытия» материалы, которое определило мою профессиональную судьбу.

Скульптуры Ариадны Арендт — вопреки ее трагической личной судьбе — наполнены витальным и гуманистическим началом. Мне очень хочется думать, что она была не только сильной (пережив все испытания физической и моральной боли), но и чуткой. Истории, подобные биографиям Арендт или Ангелины Беловой, убеждают в значимости и важности даже самых тихих и неочевидных деталей.

Екатерина Дёготь, искусствовед. Ее книга «Русское искусство ХХ века» (2002) была на момент публикации и возможно до сих пор остается уникальным трудом, концептуализирующим советское искусство в смелой и от этого убедительной авторской окраске.

Тереза Маргольес, художница. Тут все очень просто. Тереза Маргольес «показала» мне настоящую Мексику. Кажется, благодаря ее пронзительным автобиографичным работам мне раскрылся новый уровень эмпатии к этой чрезмерно влекущей меня стране.

Хилла фон Ребай, художница, первый куратор Фонда Соломона Гуггенхайма. Пример этой женщины вдохновляет меня в моей музейной работе. Художница и куратор, которая во многом определила специфику художественного собрания одного из самых влиятельных коллекционеров ХХ века, завораживает своей прозорливостью и талантами в области личных коммуникаций.

Кэтрин Драйер, куратор, коллекционер. Без нее в искусстве ХХ века много чего не было бы. Прежде всего «прививки» европейского модернизма в США: выставки (в том числе русских авангардистов), первые публикации, представительная коллекция произведений ведущих современных художников. Роковое появление Дюшана в Америке также не обошлось без участия Кэтрин Драер.

Анастасия Потемкина

Художница

Донна Харауэй — за «Манифест киборгов» и ее неоценимый исследовательский вклад в развитие науки и технологии, феминистской и квир-теории. Мне близко ее утверждение, что нам было бы правильно задуматься о создании сообществ, которые основаны не на идентичности, а на близости. Сама же эта близость возникает в результате различия и инаковости.

Хильма аф Клинт — шведская художница-мистик, одна из первых занялась абстрактной живописью. Ее работы предвосхитили и композиции Кандинского и автоматический рисунок сюрреалистов. Она прожила долгую жизнь независимой — как творчески, так и финансово.

Кьяра Фумаи — итальянская художница, радикальная феминистка и мистик, известная своими перформативными и мультимедийными работами, демонстрирующими экстрасенсорные способности, антизрелищные стратегии и иконы контркультуры.

Маюко Хино — актриса и перформерка, участница основного состава японской нойз-группы С.С.С.С. Во время живых выступлений группы она танцевала стриптиз и воспроизводила сцены из авангардного порно.

Хильма аф Климт. Семиконечная звезда, №2. 1908. Фото: Wikipedia

Дориан Батыцка

Арт-критик (Hyperallergic)

Историк искусства Доротея фон Хантельманн — за то, что научила, «как совершать действия при помощи искусства».

Художница Александра Пирич — за то, что показала, что памятники не обязательно неподвижны.

Художница и теоретик Хито Штейерль — за то, что стала бессмертной звездой экрана.

Художница Эльза Хильдегард, баронесса фон Фрейтаг-Лорингофен — за то, что, по всей вероятности, подсказала Дюшану идею с писсуаром.

Катерина Чучалина

Старший куратор фонда V-A-C, сокуратор Manifesta-13

Донна Харауэй, социалистка, феминистка, исследовательница науки и технологий, рассматривает современную среду как сложный симбиоз природы, человека и машины, предлагает схемы, аналогии и метафоры для изучения социальных систем и культуры современности.

Анн Демельмейстер — одна из тех дизайнеров, что может «переводить» живую реальность культуры в ее субкультурном изводе в притворную простоту черно-белой линии и объема. Всегда  мягко, но твердо отвергает бинарные гендерные оппозиции тел, силуэтов и предметов одежды, создала, по сути дела, новое видение тела и движения.

Люблю Киру Муратову за невозможность пересказывать ее фильмы или даже описывать их. Все они звучат для меня как воспоминания или сновидения, откровенно комичные и невозможно грустные простые истории.

Помимо того, что смотреть Анну Терезу де Кеерсмакер напряженное наслаждение, требующее почти физического соучастия, работы хореографа — замечательный урок по истории искусства — концептуального искусства, абстрактного экспрессионизма, пост-минимализма — интерпретация, комментарий, разбор механики произведения искусства, осуществленный средствами музыки и современного танца.

Редко когда мемуаристика оказывается настолько эпическим произведением, как в случае с «Воспоминаниями» Надежды Мандельштам. Ее жизнь в скитаниях, в бегах, в опасности, «жизнь человека на ветру» — документ трагедий многих поколений, личной стойкости и писательской ответственности.

Кира Муратова. Фото: культура.рф

Ангелина Бурлюк, Петр Жеребцов

Рабочая группа Центра культуры ЦК19, Новосибирск

АБ: Так случилось, что «Семиотика кухни» Марты Рослер был первый видеоарт, который я увидела, и который сразу запомнился. Чтобы понять этот язык и сформулировать интерпретацию, не нужно знать контекста американских кулинарных шоу или ключевые тексты феминизма 1960–1970-х. Нам всем стоит учиться такой ясности жестов! Безусловно, Рослер — художница-активистка, ее усилия способствовали и развитию феминистского искусства, и усилению позиций художниц (и женщин вообще) в системе искусства.

АБ, ПЖ: И еще 1960-е и 1970-е. Необходимость касания, телесность, ритуальность и — в прямом смысле — трогательные вещи Ребекки Хорн не могли нас оставить равнодушными. Конечно, художница уже историческая фигура. И нынешние большие инсталляции с зеркалами кажутся бесконечно далекими от ее очень личных работ времен «Документы» Зеемана. Но до сих пор, и особенно после пусть краткой, но вынужденной изоляции, ее классическую образность хочется наблюдать и трактовать по-новому.

АБ, ПЖ: Варвару Степанову и Любовь Попову мы выделяем, так как левый русский авангард занимает наши кураторские и исследовательские интересы. Большая ошибка назвать производственников «дизайнерами», так же как и считать, что прозискусство было только «искусством пролетариев» или «для пролетариев». Это пример «живого дела», цитируя Игоря Чубарова, «социальной практики, направленной на революционное преображение общества и создание нового типа (ненасильственных) отношений между людьми».

А концептуальное основание их работы на первой ситценабивной фабрике Москвы — это изобретательство и выработка инженерных идей, призванных разрешить проблему отчужденного труда, преодолеть разрыв между трудом и творчеством, привнести коллективное-художественное в труд рабочих. В этом смысле практику Степановой и Поповой мы находим более прогрессивной и авангардной, нежели многие образцы нынешнего современного искусства.

АБ, ПЖ: Базовый ценностный режим нашей рабочей группы во многом сформирован благодаря текстам Клэр Бишоп. Большая радость, что отдельные эссе есть на по-русски в «ХЖ», а благодаря издательской программе Ad Marginem и «Гаража» переведена «Радикальная музеология», описавшая практики отдельных институций сети L’Internationale. Хочется особенно отметить эту книгу, пусть институции в России далеки от Музея Ван Аббе или Метелковы в Любляне, однако нам как работникам институции очень важна критика с возможными сценариями переизобретения, воображения и эксперимента. Также нельзя не упомянуть ее очень точную критику реляционной эстетики Николя Буррио, последовательно описанной в текстах для журналов October и Artforum.

АБ, ПЖ: Екатерина Дёготь. Во-первых, очень важен авторский взгляд на историю искусства («Русское искусство XX века», «Борьба за знамя: Советское искусство между Троцким и Сталиным»). Во-вторых, за то, что в роли критика взывала к сознательной и общественно ответственной позиций. В-третьих, за описанные практики многих российских художников, которых так же внимательно и выверено не описал, пожалуй, никто (например, в разборе «Синих носов»). Кураторские проекты Дёготь для нас маяк и образец в работе с советским опытом методами искусства.

АБ: В 2018 году я готовила материал про (условно) ключевых работниц современного искусства в так называемых «регионах» для немецкого журнала. В том числе, я записала интервью с Еленой Ищенко — уже год она была в статусе кураторки ЦСИ «Типография» в Краснодаре. Та беседа стала самой вдохновляющей и близкой по ценностям, а опыт Лены в строительстве институции оказался релевантным и для меня. «Типография» — уникальная институция для России, выросшая из самоорганизации художников, команда сохраняет этот баланс между горизонтальной структурой и «серьезностью» действий (полностью своя выставочная программа, архив, фандрайзинг, патроны, переезд в новое пространство и ремонт). Мы находим работу Лены и «Типографии» (здесь их отделить сложно) неоценимой для искусства Краснодарского края, судьбы конкретных художниц и кураторок, преодоления патриархальных стереотипов и солидаризации работников культуры в городах России.

Ильмира Болотян

Художница, куратор

Если говорить о влиянии именно женщин именно в современном искусстве именно на меня, то это будут, с одной стороны — поп-фигура, с другой — современницы, с которыми я общалась лично.

Конечно, Марина Абрамович — потому что ее невозможно не заметить и ею невозможно не очароваться. Обычно с нее начинается любое знакомство с перформансом как жанром, и что особенно поражает — совершенно проигрышная роль мужчины, Улая, в этой истории, хотя она, по факту, огромна. Однако визуально Абрамович выглядит мощнее и витальнее. Она этакая богатырка от искусства. За ней невозможно не пойти.

Людмила Бредихина. Впервые я встретила ее на выставке «Шестое чувство у вас, что ли?», где куратор Константин Бохоров собрал молодых художниц, чтобы поговорить о «постфеминизме» (в его интерпретации этот термин означал растворение феминизма в воздухе, а, значит, отсутствие необходимости в самом явлении). Людмила в тот день пришла после стоматолога и, шамкая, тактично и мягко разносила все доводы Константина, вызывая у меня восторг. Она показала мне, что теория всегда побеждает практику.

Виктория Ломаско и Надя Плунгян — кураторы, которые показали мою графику на «Феминистском карандаше», поддерживали, объясняли, познакомили с десятками интересных художниц. Они дали мне надежду, что возможно существование феминистского художественного движения; впрочем, оно так и не состоялось.

Джудит Барри и Сэнди Флиттерман Льюис — художница и профессор(ка) из США, статью которых я впервые прочла в сборнике Людмилы Бредихиной и Кэти Дипуэлл и с которыми лично не знакома, показали мне, как имеет смысл описывать феминистское художественное производство, какие стратегии внутри него существуют и чем отличается действенная феминистская художественная практика от самовыражения.

Софи Калль. Люблю ее за то, что она работает на грани и ее мало волнует чье-либо мнение. Она легко «насекомит» людей: пристает к ним и фотографирует насильно, следит и документирует тайно, отправляет письмо бывшего на разбор десяткам женщин, связалась со всеми людьми из найденной адресной книги — в моих проектах «Свидание в музее» и «Нематериальный труд» Софи Калль выглядывает из всех углов.

Марина Абрамович. Художник присутствует. 2010

Марина Бобылева

Шеф-куратор галереи «Триумф»

При знакомстве с выставками или книгами, связанными с искусством, я обращаю внимание на содержание проекта или текста, а не на гендер человека, который их создал. Если содержание вызывает вопросы, то я погружаюсь в исследование обстоятельств, которые повлияли на его появление. Но если говорить все же о вдохновляющих женщинах в искусстве, то вот мой выбор.

В студенческое время меня очень поразил лапидарный стиль изложения Екатерины Дёготь — каждый абзац напоминал выпаренный концентрат, без высокопарных сантиментов, свойственных литературе об искусстве. Это стало примером того, что о работах художников можно говорить иначе, в том числе и не о современном искусстве. Думаю, что фигура Дёготь имела большое влияние на арт-критику и кураторство в России и во многом задала направление актуальным процессам в этих областях.

Дальнейшее погружение в мир кураторства привело к выставкам-в-конверте Люси Липпард, текстам о патриципаторном искусстве Клэр Бишоп и осмыслению новых медиа в статьях и работах Хито Штейерль; знакомство с работами современных художниц запомнилось сумасшедшими видео Мики Роттенберг, тотальными инсталляциями Сесиль Б. Эванс, в которых осмыслялась тема технологий и возможного будущего человека, перформативными работами Анне Имхоф, а если вернуться чуть дальше назад во времени, то, конечно, большое впечатление произвела документация работ Аны Мендьеты.

Все эти имена важны и уже заняли место в истории искусства, наравне с кураторами-мужчинами, а также художниками и художницами, которые в графе анкеты с указанием пола поставят галочку рядом c «I prefer not to say».

И конечно, меня вдохновляют все российские художницы, с которыми я когда-либо работала.

Таус Махачева

Художница

Галина Конопацкая. Гениальная художница, переехавшая в Дагестан с семьей в 1955 году. Моя самая любимая картина в жизни это ее «Космическая Мать» 1970 года. В этой работе есть все: и космическая гонка, и холодная война, и материнство, и empowerment. Глядя на нее, у меня учащается сердцебиение.

Галина Конопацкая. Космическая мать. 1970

Ясмина Чибич. Одна из моих любимых художниц-современниц. Она делает очень интересные визуальные коллажи, (метафорически говоря) исследующие тему soft power.

Еще одна из моих любимых художниц-современниц — Георгия Сагри. Люблю и уважаю ее за невероятную профессиональную настойчивость и борьбу. Впервые увидела на 11-й «Манифесте» ее фильм, ставивший много вопросов о том, как оценивается труд художника и что он значит на той же биеннале. Она удивительным образом разрывает систему изнутри.

Патимат Гамзатова. Наверное странно видеть в этом списке мою маму, но если это вопрос ко мне, я не могу ее не включить, потому что ее искусствоведческие работы и внимательность к национальной культуре оказали на меня большое влияние. Даже сейчас я возвращаюсь и обдумываю некоторые ее идеи, например ее понимание украшений как телесно-ориентированных артефактов.

Наконец, Сьюзан Сонтаг открыла мне совершенно другой мир, когда я ушла из мира прикладной фотографии.

читайте также:

9 кураторов, о которых должен знать каждый

17 Сентября / 2021

Guerrilla Girls, Джорджия О’Кифф и другие: 6 книг о женщинах-художницах

05 Октября / 2021

Женщины, изменившие мир искусства

21 Февраля / 2020

Сообщение Художницы и кураторки — о вдохновивших их женщинах в искусстве появились сначала на Ad Marginem.

Небольшой бонус — на все книги из подборки действует скидка 20% по промокоду womenartist. Акция действует по 8 октября.

«Художницы», Флавия Фриджери

«Художницы» идеально подходят для тех, кто хочет получить представление о женском искусстве с XVI по XX век. Чуть беглая, но точная справка о нюансах творчества каждой из художниц — далекая от авторской оценки, но близкая к исторической объективности.

Куратор и преподавательница Университетского колледжа в Лондоне Флавия Фриджери знакомит читателей с жизнью и творчеством 57 известных художниц, работавших в разных областях визуального искусства. На страницах «Художниц» появляются разные имена: от Марины Абрамович до Любови Поповой, от Guerrilla Girls до Ханны Хёх. 

Отрывок из главы о Йоко Оно: «В буквальном смысле пуская под нож одежду, которая традиционно призвана прятать и предохранять тело, Оно провоцировала зрителей на трансгрессию — нарушение границ дозволенного. В то же время, сами того не замечая, зрители переходили от пассивного созерцания искусства к участию
в его создании. Они действовали в этом перформансе не меньше самой художницы, включаясь в акт раздевания, отсылающий к традиции публичной демонстрации обнаженного женского тела, яркими примерами которой в искусстве могут служить картины «Спящая Венера» (около 1510) Джорджоне или «Олимпия» (1863) Мане. Оно заставила зрителей узнать в себе соучастников этой традиции». 

«Расширенная картина. Женщины, изменившие мир искусства», София Беннет

То же самое, что и в предыдущем случае — книга включает в себя описание творчества множества художниц. Однако исследование творческого пути и жизненных обстоятельств каждой из них, пожалуй, чуть более детальное. Это уже не отрешенный и профессиональный взгляд арт-критика, как у Фриджери, а теплый и пропитанный ностальгией рассказ человека, влюбленного в искусство. 

Отрывок из главы о Наталье Гончаровой: «…Во время Второй мировой войны супруги остались в опустошенном Париже. Гончарова потеряла все свои сбережения и с трудом приспосабливалась к тяжелому быту. Она почти до конца своих дней существовала в бедности, больная и полузабытая, но несмотря ни на что, продолжала работать. В 2007 году, почти век спустя после ее первой крупной персональной выставки, работы Гончаровой стали продаваться на международных аукционах за миллионы долларов. Мир вновь открыл для себя блестящий талант авангардистки, и она вернула себе заслуженный титул одной из основоположниц современного искусства».

«Я знаю такого художника», Сьюзи Ходж

Книга, которая вряд ли претендует на роль арт-справочника, но за этим и не гонится. «Я знаю такого художника» стоит воспринимать, скорее, как иллюстрированное приключение по эпохам и персоналиям. 

И да — книга включает не только художниц, но и художников. Так что Корнелия Паркер на ее страницах соседствует с Василием Кандинским, Аня Галаччо — с Клодом Моне, а Барбара Хепуорт — с Пабло Пикассо. 

Отрывок из главы о Марине Абрамович: «Помимо ограничений, наложенных телом, творчество Абрамович, особенно раннее, часто отражает ее личную борьбу и нетерпимость, свойственную ее окружению . Например, в перформансе «Губы Томаса» она вырезала бритвой у себя на животе пятиконечную звезду, затем высекла себя и легла на выложенные в форме креста блоки льда. В декабре 2014 года на крупнейшей ярмарке современного искусства «Арт-Базель» в Майами-Бич демонстрировалась ее интерактивная инсталляция, в рамках которой посетителям предлагалось совершить «упражнение со сном» — прилечь и вздремнуть прямо посреди зала . За год до того Корнелия Паркер (род . 1965) в лондонской галерее Serpentine организовала перформанс «Может быть»: в течение недели по восемь часов в день британская актриса Тильда Суинтон, лежа в стеклянном ящике, спала на глазах у зрителей . В центре обеих работ — спящие люди, а их основная тема — смертность и неумолимость течения времени». 

«Краткая квир-история искусства», Алекс Пилчер 

Несмотря на слово «краткая» в названии, книга Алекса Пилчера — это достаточно подробное и обстоятельное исследование, охватывающее основные вехи в истории квир-искусства. Искусства, в котором эротика, зачастую маргинальная, познание себя и выход за рамки привычной телесности важнее, чем художественные условности, которые диктует мировая культура. И, как становится видно из «Краткой истории» Пилчера, женщины в становлении квир-искусства играют одну из главных ролей. 

Отрывок о важности квир-искусства: «История искусства, заостряющая внимание на объектах и контекстах их восприятия, упускает из виду важные грани квир-истории, поскольку она в какой-то мере является историей отдельных мастеров и их борьбы с направленным лично на них социальным давлением. Стать художницей, будучи белой бисексуальной женщиной в Париже 1920-х годов, — не то же самое, что заниматься видеосъемкой, будучи южноазиатским гендерквир-художником в современном Сиднее. И восприятие работ таких художников также будет сильно различаться. 

Те, кто рассматривает искусство с позиции маргинала, могут в полной мере осознавать, кто именно создал это искусство. Тот факт, что автор произведения может принадлежать к одной с тобой идентичности, способен доставить большое удовольствие квир-аудитории. Это работает как с эдвардианскими мужчинами, которые восторгались видом крепких обнаженных мужских тел кисти Микеланджело, так и с любым квир-подростком, сердце которого замирает, когда он неожиданно слышит заветное местоимение в тексте популярной песни. Произведения искусства — дары, которые иногда помогают нам почувствовать себя не такими ненужными. Наравне с квир-прозой, фильмами, поэзией и песнями визуальное искусство сыграло свою роль в формировании самоопределения и уверенности квир-населения мира». 

«Непредсказуемая погода. Искусство в чрезвычайной ситуации», Оливия Лэнг

В сборнике «Непредсказуемая погода» Оливия Лэнг пишет не только о художниках, музыкантах и писателях, но и знакомит в своих эссе с парой неочевидных (особенно в России) женских имен — с художницами Джорджией О’Кифф, Сарой Лукас и Агнес Мартин.

В эссе о каждом из них Лэнг будто покидает рамки собственного тела и реалии современности — и становится современником Дэвида Хокни, Сары Лукас, Жана-Мишеля Баския, Дерека Джармена и других. Лэнг не останавливается на том, чтобы познакомить читателя с основными фактами или дать собственную оценку творчеству. Она, в некоторой степени, проживает судьбу каждого из выбранных ей арт-деятелей вместе с ним, пропускает его творчество через себя — и только после этого выплескивает получившуюся эссенцию на бумагу. 

Отрывок из эссе о Джорджии О’Кифф: «О’Кифф нравилось писать одни и те же вещи снова и снова, пока не удавалось добраться до их сути, объясняющей секрет ее влечения. Цветы, растрепанные петунии и дурман вонючий, сменились городскими пейзажами Нью-Йорка, а потом коровьими черепами и разными костями животных, сюрреалистично парящими в ясных голубых небесах над выжженными солнцем бороздчатыми холмами Нью-Мексико. <…> Своими картинами, не говоря уже о тех нова- циях, которые она привнесла в свою частную жизнь, О’Кифф проложила дорогу в мир открытости и свободы, пугающий и пьянящий одновременно. «Я испытывала страх каждую секунду своей жизни, — сказала она, — но никогда не позволяла этому страху помешать мне делать исключительно то, что я хотела»». 

«На пике века. Исповедь одержимой искусством», Пегги Гуггенхайм

Строго говоря, Пегги Гуггенхайм — галеристка и коллекционер, а не художница. Однако мы не могли пройти мимо столь важной фигуры для женского искусства. Ведь именно Гуггенхайм собрала лучшую коллекцию первой половины прошлого века, в которую вошли произведения Пикассо, Поллока, Миро, Ротко, Дюшана и других знаковых художников.

«На пике века» — честный рассказ Гуггенхайм о собственной жизни. Галеристка подробно описывает свои страхи и впечатления, людей, повлиявших на нее, порой чудаковатых деятелей искусства — и, конечно же, хитросплетения отношений знаковых для ХХ века людей, многие из которых были ее знакомыми. 

Отрывок из книги: «На одной из вечеринок Хейзел мы познакомились с Джорджем Бидлом, считавшим себя величайшим художником Америки. Он изо всех сил старался понравиться Максу и говорил о сюрреализме, который, я уверена, он всей душой ненавидел. Я не знала, кто он такой, и спросила: «А вы тоже рисуете, мистер Бидл?»»

читайте также:

Женщины, изменившие мир искусства

21 Февраля / 2020

Настя Красильникова о книге Марисы Бейт

19 Марта / 2021

Рембрандт, прерафаэлиты и фотография: необычные факты о портретах

22 Августа / 2021

Сообщение Guerrilla Girls, Джорджия О’Кифф и другие: 6 книг о женщинах-художницах появились сначала на Ad Marginem.