экономика - Ad Marginem

Выбор подкаста «Это Базис»

Анна Кельшева — Fri, 28 Jul 2023 11:34:35 +0000

Весной 2023 года подкаст «Это Базис» начал сотрудничать с издательством Ad Marginem. Участники подкаста делают открытые записи выпусков, на которых обсуждают наши книги по экономической теории и не только. Первый совместный выпуск был посвящен «Туристу» Дина Макканелла, а 29 июля в Шанинке пройдет обсуждение работы Уле Бьерга «Как делаются деньги?».

В преддверии события попросили коллег из подкаста поделиться любимыми изданиями по экономической литературе из каталога Ad Marginem.

«Беседы с дочерью об экономике», Янис Варуфакис

Работа греческого левого экономиста и министра финансов в правительстве Алексиса Ципраса представляет из себя доступнейшее введение в экономику. Варуфакис стремится популяризировать экономическую науку и отобрать у «экспертов» монополию на нее. Кратко, емко и без академических усложнений автор объясняет то, что стало для нас здравым смыслом.

«Долг: первые 5000 лет истории», Дэвид Гребер

В масштабном историко-антропологическом исследовании Дэвид Гребер продолжает переосмыслять устоявшиеся экономические концепции — прежде всего денег и рынка. Критикуя подходы, заложенные Адамом Смитом, Гребер на обширном материале меняет наш взгляд на то, как была устроена экономика и какой она стала после общемирового установления капитализма.

«Капитал в XXI веке», Тома Пикетти

Очередное крупное исследование французского экономиста, разбирающего проблему экономического неравенства, которое стало усиливаться с 70-х годов прошлого века. Не являясь сторонником радикальных системных перемен (в отличие от Маркса, с которым сравнивают французского экономиста), Пикетти тем не менее предлагает уникальный для экономического мейнстрима набор мер для сокращения глобального неравенства.

«Посткапитализм. Путеводитель по нашему будущему», Пол Мейсон

Есть ли шанс у современного капитализма? Пол Мейсон полагает, что нет: кризисы становятся всё более серьезными, появляются новые формы занятости, информационные технологии меняют наше восприятие реальности, труда и производства. Одна из немногих на сегодняшний день работ, тренирующая наше воображение, позволяющая заглянуть вперед и агитирующая стремление не оставаться в привычном положении вещей.

Больше книг, написанных с левой оптикой:

Сообщение Выбор подкаста «Это Базис» появились сначала на Ad Marginem.

Переводчик Уле Бьерга о том, зачем нам философия денег в 2023 году?

1 1 — Tue, 23 May 2023 14:04:26 +0000

Переводчик книги «Как делаются деньги?» Константин Стобород размышляет об актуальности книги, впервые вышедшей на русском пять лет назад, о ее политическом измерении и о том, как есть деньги.

Книга «Как делаются деньги?» вышла на русском в 2018-м и, вот, второе издание. 2023 год. Что изменилось за пять лет? При всей очевидности напрашивающегося ответа он не так однозначен. Изменилось, конечно, все, но по сути поднимаемых в книге вопросов — ничего. Отбросим внешние атрибуты суровой повседневности, составляющие 99% новостной ленты, и попробуем поразмышлять о том, что осталось прежним. А, соответственно, и о том, почему книга Уле Бьерга, остается весьма актуальным исследованием о природе денег.

Говорящее о деньгах, валютах, кредите, монетарной политике и роли государства, «Как делаются деньги?», тем не менее, не просто типичное исследование в области политэкономии. В нем больше философии, чем экономики (а еще здоровая доза политики, но об этом ниже). Автор следует за радикализмом и ревизионизмом философского стиля Мартина Хайдеггера. В начале своего главного труда «Бытие и время» Хайдеггер ставит под сомнение все усилия западной метафизики, считая, что еще даже до Платона философия перестала задаваться вопросом о смысле «бытия». Сходным образом Бьерг предлагает спросить себя: понимаем ли мы, что имеем в виду под словом «деньги»? Книга дает понять, что ни черта мы не понимаем и рады пользоваться деньгами, совершенно не вникая в их суть. И главный вопрос не что есть деньги, а как есть деньги. Через это и открывается суть названия и тот подход к смыслу бытия денег, который предлагает книга.

Вопрос «как делаются деньги» предполагает две интерпретации. Первая, очевидная и более востребованная — как заиметь побольше денег в кармане, на счету или под матрасом (в книге про это прямо и просто и не рассказывается). В этому случае мы воспринимаем деньги, как нечто уже сущее (Seiende) и дальше интересуемся лишь тем, как присвоить, заработать, получить большее количество денег от объема уже существующих в экономике. Сама механика того, как это происходит не является предметом праздного интереса, и, прежде чем разрабатывать философию современных денег, Бьерг разбирает, как функционируют финансовые рынки. Он настаивает на том, что современная экономика определяется логикой работы финансов, что стало следствием неолиберального поворота 1980-х годов.

Опираясь на естественные науки, окутав себя ореолом точности, непогрешимости и эмпиричности, идеология неолиберализма обеспечила себе почти тотальное доминирование в сферах экономики и политики.

Первая часть книги вводит концептуальный аппарат философии Славоя Жижека, чтобы развенчать эту именно идеологическую фантазию и инициировать процесс философской проблематизации того как, зачем, почему, кем и для кого делаются деньги.

Вторая интерпретация названия книги — как деньги создаются и бытуют в нашей экономической и социальной жизни, т.е. как они делаются. Именно она наполняет книгу основным теоретическим и философским смыслом и предает ей уникальную интеллектуальную ценность, подталкивая нас к тому, чтобы погрузиться в разбор онтологии денег. Расширяя концептуальный арсенал, позаимствованный у Жижека, Бьерг исследует три теории, объясняющие бытование денег в современной экономике: товарную, фидуциарную и кредитную. В рамках каждой теории деньги возникают в разных ипостасях: как самоценный предмет, как договоренность и как обязательство. Хотя последний способ бытования денег, наиболее распространен, все три сосуществуют в экономике, при этом находясь в сложных, переплетенных отношениях, которые Уле Бьерг расплетает с помощью философии.

Кульминацией философского анализа бытия денег становится основной тезис книги: «современный капитализм характеризуется специфическими условиями делания денег из делания денег». Объединяя две интерпретации титульного вопроса, автор показывает, что большая часть сегодняшних денег является посткредитными, то есть продуктом деятельности финансовых рынков и финансовых агентов, которым перепоручили функцию создания денег, что для них стало прибыльным бизнесом. В результате контроль над созданием денег ушел из области демократических политических процессов и стал частным бизнесом, а финансовые институты занимают более выгодное положение и становятся основными бенефициарами за счет общества.

В значительной степени истоки замысла книги «Как делаются деньги?» находятся в экономическом кризисе 2008 года. Однако ни концептуальное наполнение книги, ни выводы, которые она делает, нисколько не утратили своей актуальности. И потому, что последствия кризиса до сих пор нельзя назвать преодоленными; и потому, что в техническом смысле практически ничего не поменялось; и потому, что, как известно, капитализм живет от кризиса до кризиса.

При этом у русскоязычного читателя этой книги в 2023 году может возникнуть справедливый вопрос: а почему нас вообще должны сейчас интересовать тонкие философские нюансы того, как делаются деньги?

Не более ли насущно разобраться, как сохранить хоть какие-то деньги, как вывести деньги, как просто снять деньги? Вот, скажем, занятный штрих времени. Совсем недавно, в марте 2023 года, одна хорошо известная международная неправительственная организация в своем расследовании установила, что в московском Сити чуть ли не круглосуточно работает больше десятка криптообменников, которые в обход принципа «знай своего клиента» (т. е. установление личности и т.п.) помогают не самым бедным россиянам выводить деньги за рубеж. Объяснять, почему россияне таким затейливым образом поступают с деньгами, вероятно, излишне.

Еще один интересный штрих. Далекий от российской ситуации, но, тем не менее, важный. Зимой 2022 года, канадские водители грузовиков устроили серию протестных акций, получивших название «Конвой свободы», в ответ на требование правительства оформлять паспорт вакцинации для пересечении границы с США. Помимо введения чрезвычайного положения и использования «традиционных» методов подавления с 17 февраля того же года банки получили право замораживать счета и аннулировать кредитные карты людей, связанных с протестами. Как бы ни была далека Канада от Российской Федерации, а эта практика знакома самому широкому кругу россиян. Многие из тех, кто имел счета за границей получили уведомления об их закрытии; те, кто таких счетов не имел, могут бессрочно пользоваться своими картами Visa и Masterсard, правда только в России.

Почему я привожу здесь эти эпизоды новой реальности? Потому что описанное выше прямо относится к книге Уле Бьерга. Помимо весьма нюансированного философского анализа феномена денег, она затрагивает важную политическую проблематику.

Последнее время самыми востребованными и актуальными политическими книгами стали труды Арендт и Ясперса, ну или Джентиле и Эволы (тут уж кому что), а вовсе не книги по философии денег. Этот интерес понятен, однако для более полного анализа реальности представляется разумным расширить угол зрения. С начале книги Бьерг обращается к хайдеггеровскому понятию Seinsvergessenheit, которое можно перевести как «забвение бытия», и прикладывает его к феномену денег: говоря, думая и особенно пользуясь деньгами, мы берем их за само собой разумеющуюся данность. Затем книга последовательно «распаковывает» онтологию денег. И основной вывод, который автор делает в результате процесса этой «распаковки», в том, что вопрос «как есть деньги сегодня» — политический. Эволюция денег от ракушек и бобов какао до посткредитных денег и криптовалют — не естественный процесс поступательного движения от архаики к современности. Анализ того, как создаются деньги в обществе, неминуемо демонстрирует, по каким принципам и в чью пользу в обществе распределена власть. Дэвид Гребер в своей некогда нашумевшей книге «Долг: первые 5000 лет истории», проводит схожую мысль: «У денег нет собственной̆ сущности. Они ничем не являются, а значит, их природа всегда была и, судя по всему, всегда будет предметом политических распрей».

Приведенные выше примеры того, как деньги используются в качестве политического оружия, демонстрируют — деньги не нейтральный инструмент, призванный повысить удобство пользователей. Отстраняясь от вопроса бытия денег (как, впрочем, и от множества других) мы загоняем себя в еще большее состояние деполитизации и становимся уязвимы. Если перефразировать заезженную формулу американского полимата Франклина, более всего любимого россиянами как лицо стодолларовой банкноты: те, кто думает только о деньгах и отказываются думать о политике, — потеряют не только все деньги, но и права, и свободы, и хоть какую-то возможность «делать деньги» в обоих значениях.

Сообщение Переводчик Уле Бьерга о том, зачем нам философия денег в 2023 году? появились сначала на Ad Marginem.

Подмочи богатых!

1 1 — Wed, 05 Apr 2023 12:27:08 +0000

К выходу переиздания «Капитал в XXI веке» перевели беседу Тома Пикетти с Дэвидом Гребером. На тот момент последней изданной книгой Гребера был «Долг», поэтому в разговоре ссылаются в основном на нее. Обсуждают капитализм и посткапитализм, налоги и будущее.

Модераторы (Джозеф Конфавро и Жад Линдгаард): Судя по всему, вы оба полагаете, что доминирующая сегодня экономическая и финансовая система себя изжила, и в текущем виде ей осталось недолго. Можно попросить каждого из вас объяснить почему?

Тома Пикетти: Я не уверен, что мы на грани коллапса системы, во всяком случае, с чисто экономической точки зрения это не так. Многое зависит от политического реагирования и от способности элит убедить все остальное население в том, что сегодняшняя ситуация является приемлемой. Если будет задействован эффективный аппарат убеждения, то нет оснований полагать, что система не продолжит свое существование в неизменном виде. Я не верю, что исключительно экономических факторов достаточно, чтобы система рухнула.

Карл Маркс думал, что снижение уровня доходов неизбежно приведет к падению капиталистической системы. В этом отношении я более пессимистичен, чем Маркс, потому что при условии стабильной доходности капитала, допустим, в среднем на уровне пяти процентов, и стабильного роста, — богатство продолжит концентрироваться, и продолжится сосредоточение наследуемого состояния.

Однако, все это само по себе не означает, что произойдет экономический коллапс. Мой тезис в этом отличается от того, что говорил Маркс, и от того, о чем пишет Дэвид Гребер. Взрывной рост закредитованности, особенно в Америке, действительно имеет место быть, чему мы все свидетели, но в тоже время происходит огромный рост капитала — причем значительно превосходящий рост общего долга.

Таким образом, чистые активы увеличиваются, потому что рост капитала превосходит даже увеличение долга. Я не хочу сказать, что это обязательно хорошо. Говорю только, что нет исключительно экономических предпосылок, чтобы утверждать, что этот феномен повлечет за собой коллапс системы.

Модераторы: Но вы все-таки говорите, что уровень неравенства стал зашкаливающим?

Пикетти: Да. Но опять-таки, аппарат убеждения — или аппарат принуждения, или их сочетание, в зависимости от рассматриваемой страны, — может позволить текущей ситуации продолжаться. Столетие назад, несмотря на появление всеобщего избирательного права, элиты индустриальных стран успешно предотвратили введение прогрессивного налога. Для того, чтобы прогрессивный подоходный налог был введен, потребовалась Первая мировая война.

Дэвид Гребер: Но закредитованность одного человека подразумевает обогащение другого, разве не так?

Пикетти: Интересный вопрос. Кстати, мне очень понравилась ваша книга. Единственное критическое замечание, которое у меня есть — это что капитал нельзя сводить к долгу. Это правда, что публичные или частные долги одних подразумевают рост ресурсов других. Но вы не рассматриваете возможную разницу между долгом и капиталом. Вы выдвигаете идею, что история капитала и есть история долга. Я думаю, что вы правы, когда говорите, что долг играет гораздо более важную роль в истории, чем предполагалось, — особенно если отбросить сказки экономистов про накопление капитала, бартер, изобретение денег или валютный обмен. Вы замечательно переводите фокус на то, что в основе власти и доминирования лежат долговые отношения.

Но остается фактом, что капитал сам по себе полезен. Проблематичны отношения неравенства, которые с ним связаны, но не капитал. И сегодня капитала значительно больше, чем прежде.

Гребер: Я не имел в виду, что капитал сводится к долгу. Но всем внушают ровно обратное, и наша задача — заполнить пробелы в истории наемного труда, индустриального капитализма и ранних форм капитала. Почему вы говорите, что ресурсы растут, даже если растет долг?

Пикетти: Объем чистых активов растет — под «богатством» я имею в виду ресурсы в той мере, в какой мы можем их посчитать. И это действительно так, даже если учитывать долг.

Гребер: Вы хотите сказать, что сейчас богатства на душу населения больше, чем прежде?

Пикетти: Несомненно это так. Возьмем жилищную проблему. Сегодня жилья не только больше, чем пятьдесят или сто лет назад, но и с новым каждым годом количество жилья чистого от долгов увеличивается. Если посчитать национальный капитал, — определяемый как все доходы, порождаемые экономической активностью, — и общий долг общественных и частных акторов в стране, то по ежегодному валовому национальному продукту мы видим, что капитал возрастает относительно долга во всех богатых странах. В Соединенных штатах этот рост, может быть, не так заметен, как в Европе или Японии, но тем не менее, он есть. Ресурсы растут гораздо быстрее долга.

Гребер: Возвращаясь к первоначальному вопросу, о возможном коллапсе системы: я полагаю, что все исторические прогнозы подобного рода — это ловушка. Разумеется, всем системам рано или поздно приходит конец, но очень сложно предсказать, когда он наступит. Знаки торможения капиталистической системы налицо. В том, что касается технологий: чувства, которое витало в воздухе 1960-х и 70-х, что мы стоим на пороге великий изобретений, больше нет. Что касается политического визионерства, то мы, кажется, уже очень далеки от масштабных послевоенных проектов, вроде создания Организации Объединенных Наций или начала космической программы. Американские элиты не в состоянии ничего предпринять относительно изменений климата, хотя из-за них наша экосистема и вообще человеческая жизнь на Земле в опасности. Мы чувствуем себя беспомощными, потому что в течение тридцати лет все инструменты убеждения и принуждения использовались только чтобы выиграть в идеологической борьбе за капитализм, а не чтобы создать условия, при которых капитализм остался бы жизнеспособен. Неолиберализм ставит до главу угла политические и идеологические соображения, а не экономические. В результате проводится компания манипуляции фантазиями, причем настолько эффективная, что даже люди, занятые на абсолютно бесперспективных работах, убеждены сегодня, что по-другому и быть не может.

Абсолютно очевидно, что эта идеологическая гегемония сейчас достигла своего предела. Означает ли это, что система на грани коллапса? Трудно сказать. Но капитализм не извечен. Когда-то его не было, и кажется равно разумным предложить, и что он может трансформироваться в нечто совершенно иное, и что он продолжит существовать как есть, пока солнце не взорвется, и что он уничтожит нас всех, устроив какую-нибудь экологическую катастрофу.

Модераторы: Капитализм — это и есть источник проблемы, или его можно реформировать?

Пикетти: Из того, о чем пишет Дэвид Гребер в своей книге, мне особенно важным кажется наблюдение, что существует связь между рабством и общественным долгом. Дэвид пишет, что самая экстремальная форма долга — это рабство: раб пожизненно принадлежит другому, как и, потенциально, его дети. В принципе, одним из главных достижений цивилизации была отмена рабства.

Как объясняет Гребер, межпоколенческое наследование долга, которое воплощалось в рабстве, в современном мире приобрело форму растущего государственного долга, который позволяет переносить долги одного поколения на следующее. Вполне возможно представить радикальный вариант развития событий, когда бесконечно огромный государственный долг равняется не одному, но десяти или двадцати годам национального валового продукта, и это в свою очередь ведет к созданию того, что по всем признакам является рабовладельческим обществом. В таком обществе все текущее производство и все новое состояние уходят на погашение долгов. В этом случае, подавляющее большинство будет рабами меньшинства, и таким образом мы вернемся к началу времен.

На самом деле, конечно, мы еще не достигли этой точки. Еще наличествует достаточно капитала, чтобы уравновесить долг. Но рассматривать подобные возможности полезно, чтобы разобраться в нашей странной ситуации, когда вся ответственность лежит на должниках, и нам отовсюду кричат, что якобы каждый из нас «владеет» от тридцати до сорока тысячами национального государственного долга.

Последнее утверждение особенно безумно, потому что, как я уже говорил, наши ресурсы превосходят наши долги. Подавляющая часть населения индивидуально владеет очень небольшим капиталом, так как капитал максимально сконцентрирован. До XIX столетия, 90% накопленного капитала принадлежало 10% населения. Сегодня дела обстоят чуть иначе. В США 73% капитала принадлежат богатейшей десятке процентов. Такой уровень сконцентрированности по-прежнему означает, что половина населения не владеет ничем, кроме долгов. Для этой половины государственный долг на душу населения превышает их собственность. Но другая половина населения имеет больше капитала, нежели долга, и это абсолютный абсурд — возлагать вину на граждан, чтобы оправдать политику строгой экономии.

Но при всем этом, будет ли списание долгов решением для этой ситуации, как пишет Гребер? Я ничего не имею против, но я скорее выступаю за прогрессивный налог на наследуемое богатство и высокий уровень налогов для первого эшелона. Почему? Вопрос в том, что будет на следующий день? Какие мы предпримем действия после списания долгов? Какой у нас план? Списание долгов подразумевает, что мы рассматриваем финального кредитора, первичного держателя долга, как ответственную сторону. Но то, как на самом деле работает система финансовых трансакций, позволяет самым важным игрокам избавляться от аккредитивов задолго до того, как долг будет списан. Из-за системы посредников первичный кредитор может быть не так уж и богат. И таким образом отмена долгов не обязательно будет означать, что самые богатые потеряют из-за этого деньги.

Гребер: Никто и не говорит, что списание долгов — это единственное решение. По-моему мнению, это просто важнейшая составляющая целого ряда мер. Я не верю, что списание долгов решит все наши проблемы. Я думаю об этом скорее как о концептуальном прорыве. Если быть совершенно честным, по-настоящему я думаю, что масштабное списание долгов произойдет в любом случае. Для меня главный вопрос только в том, как это произойдет: добровольно через спущенное сверху решение, которое направлено на защиту интересов существующих институтов, или под давлением общественных движений. Большинство политических и экономических лидеров мнений, с которыми я разговаривал, признают, что в том или ином виде списание долгов необходимо.

Пикетти: Вот в этом я и вижу проблему: банкиры с вами соглашаются!

Гребер: Когда мы добьемся отмены долгов, главным вопросом будет то, насколько мы можем контролировать этот процесс и обеспечить его желаемый результат. История предлагает множество примеров, когда аннулирование долгов послужило только сохранению крайне несправедливой социальной системы.

Но были и примеры, когда списание долгов приводило к позитивным социальным переменам. Возьмем, скажем, Афинскую демократию и Римскую республику. В основе происхождения каждой из них лежал долговой кризис, разрешенный таким образом, что за ним последовала структурная политическая реформа. Римская республика и афинская демократия были порождением долгового кризиса. На самом деле, можно даже сказать, что всем великим моментам политических трансформаций предшествовали подобные кризисы. Во время Американской революции аннуляция долговых обязательств была одним из требований восставших. Мне кажется, что мы сейчас столкнулись с похожей ситуацией, и что она потребует политической изобретательности.

Списание долгов само по себе не является решением проблемы, потому что история знает множество примеров, когда это вело только к регрессу.

Исследователи Boston Consulting Group посвятили этому вопросу работу под названием «Назад к Месопотамии». Они рассмотрели различные модели того, что может произойти в случае масштабного списания долгов. И пришли к заключению, что за списанием последует сильная экономическая турбулентность, но если не пойти на этот шаг, то возникнут гораздо более тяжелые проблемы. Другими словами, защита самих господствующих экономических структур требует отмены долгов. Это типичный пример требования аннуляции долгов от обратного.

Что же касается капитализма, я с трудом могу представить, что он продержится дольше, чем еще лет пятьдесят, особенно учитывая проблемы экологии. Когда движение Occupy Wall Street обвинили в том, что оно не выдвинуло никаких конкретных требований (хотя на самом деле это не так), я предложил, несколько провокативно, чтобы такими требованиями стали списание долгов и сокращение рабочего дня до четырех часов. Это принесло бы пользу и с точки зрения экологии, и в то же время стало бы ответом на современные гипертрофировано долгие рабочие часы (означающих, что мы зачастую трудимся на позициях, единственная цель которых — держать людей на работе). Сегодняшний способ производства базируется больше на моральных принципах, чем на экономических. Увеличение долгов, удлинение рабочих часов, рабочая дисциплина — всё это элементы одной картины. Если деньги — это в самом деле общественные отношения, которые основаны на негласном соглашении, что каждый предписывает одинаковую стоимость имеющейся у него или нее банкноте, разве не пора нам тогда задуматься, с какого рода соглашения мы готовы приветствовать, чтобы обеспечить в будущем продуктивную и вовлеченную работу?

И поэтому я и говорю, что списание долгов подразумевает концептуальный прорыв. Мой подход направлен на то, чтобы помочь нам представить иные формы социального контракта, который был бы заключен демократически.

Модераторы: Тома, после прочтения вашей книги складывается впечатление, что для вас устранение долга — это не «цивилизованное» решение. Что вы под этим имеете в виду?

Пикетти: Дело в том, что, как я уже говорил, финальный кредитор — это не обязательно тот, что должен за всё расплатиться. Что вы думаете, Дэвид, о том, чтобы ввести прогрессивный налог на богатство? Мне это представляется более цивилизованным способом достигнуть того же результата. Я должен повторить, что я очень удивлен тем, что самые восторженные сторонники списания долгов, за исключением вас, выступают за уменьшение суммы долга заемщика — «дисконты», как это любят называть Международный валютный фонд и Бундесбанк. Это предложение сводится к идее, что держатели государственного долга взяли на себя риски — и теперь должны за них расплачиваться. А сократить долг Греции на 50% или долг Кипра — на 60% — это едва ли прогрессивная мера!

Простите, но я поражен, что вы уделяете так мало внимания вопросу того, какие инструменты мы должны использовать, какие коллективные институты создать, как сделать так, чтобы все решения сработали в пользу тех, ради кого мы их принимаем. Часть нашей задачи как интеллектуалов — это говорить о том, какие общественные-коллективные институты мы хотим создать. Налоговая система — это один из них.

Гребер: Прогрессивный налог представляется мне воплощением кейнсианской эпохи и перераспределительных механизмов, основанных на ожиданиях роста экономики, чего больше не предвидится. Такого рода перераспределительные механизмы полагаются на будущий рост производительности в соединении с ростом зарплат, что исторически сопровождалось введением перераспределительной налоговой политики. Но будет ли работать такая политика в условиях замедленного роста? И с каким социальным эффектом?

Пикетти: Но ведь замедленный рост на самом деле делает подобные фискальные инструменты еще более привлекательными. Я имею в виду не только традиционный подоходный налог, но и прогрессивный налог на богатство и капитал. Люди владеют определенным количеством капитала за вычетом долга. Если ввести прогрессивный налог, то для тех, кто владеет очень немногим, уровень налога может быть отрицательным, что, по сути, и есть списание части их долгов. Так что это очень далеко от кейнсианской подоходной фискальной политики.

Более того, замедленный темп роста делает и подоходный налог, и налог на богатство привлекательными еще и потому, что в его условиях растет разница между доходностью капитала и темпом роста. На протяжении большей части истории, темп роста равнялся примерно нулю, тогда как доходность капитала составляла около 5 процентов. Так что, когда темп роста равняется примерно 5%, как это было в Европе после Второй мировой войны, разрыв между ним и доходностью капитала минимален. Но когда темп роста — один процент, или даже отрицательный, как это происходит сейчас в некоторых европейских странах, этот разрыв гигантский. С точки зрения экономики, это, строго говоря, не проблема, но это точно проблема с точки зрения социума, потому что такой разрыв ведет за собой чрезмерную концентрацию богатства. И прекрасной контрмерой мог бы как раз стать прогрессивный налог на богатство и унаследованный капитал.

Гребер: Но разве такой прогрессивный налог на капитал не должен быть введен на глобальном уровне?

Пикетти: Да, разумеется. Я интернационалист, как и вы, в этом наши подходы совпадают.

Гребер: В любом случае, это интересный вопрос, потому что исторически, когда наступает период дорогих кредитов, появляются некие перехлестывающие структуры, направленные на то, чтобы защитить заемщиков и ограничить всевластие кредиторов. Иногда даже заемщикам оказывается активное предпочтение. Подобные механизмы ограничения власти кредиторов над должниками принимали самые разные формы, включая монархию, основанную на священном праве в Месопотамии, библейский «субботний год», средневековое церковное право, буддизм, конфуцианство и так далее. Короче говоря, общества, разделявшие подобные принципы, создавали институциональные или моральные структуры, которые каким-то образом контролировали кредитные практики.

Сегодня мы находимся внутри времени, когда преимущества на стороне кредитования, но дела обстоят иначе. У нас еще есть всеохватные институты, практические религиозные по своему характеру, — в той мере, насколько неолиберализм можно рассматривать как религию. Но вместо того, чтобы защищать должников от кредиторов, эти институции все делают наоборот.

В течение тридцати лет Международный валютный фонд, Всемирная торговая организация, финансовые институции, восходящие к Бреттон-Вудской системе, инвестиционные банки, транснациональные компании и международные неправительственные организации выступали в роли международной мировой бюрократии. И в отличие от ООН, у этой бюрократии есть работающие инструменты, чтобы проводить в жизнь свои решения. И так как вся эта структура была специально создана для защиты интересов финансистов и кредиторов, разве это политически реально, так ее трансформировать, чтобы она стала выполнять функции ровно противоположные тем, что в нее заложены?

Пикетти: Все, что я могу сказать, это что многих вы бы убедили! Но мне представляется важным точно знать, к чему мы хотим прийти. Меня беспокоит тот факт, что тем крупным институциям, о которых вы говорите, гораздо привычнее, чем вам кажется, списывать долги. Почему еще они так часто говорят о «дисконтах»? Ваше решение попадает в ловушку морального универсума рынка. Виновная сторона — та, которой принадлежит долг. Опасность, которую я вижу, состоит в том, что финансовые институты движутся именно в том направлении, куда вы указываете.

Достаточно показательно, что в случае с кипрским кризисом, немного поиграв с идеей (слегка) прогрессивного налога на капитальные активы, МВФ и Европейский центральный банк в итоге пошли путем «дисконтов», оставив налоги неизменными.

В 1945-46-х годах во Франции государственный долг был гигантским. Для решения проблемы были применены две меры. Первой была высокая инфляция, что исторически является главным способом избавления от долгов. Но это сократило состояние тех, кто владел немногим: например, небогатые пожилые люди потеряли все. В результате в 1956 году при полном общественном одобрении была введена пенсия по старости, форма гарантированного минимального дохода для прекращающих работать.

Богатых, между тем, инфляция не затронула. Инфляция не сократила их состояний, потому что они инвестировали в реальный капитал, послуживший им подушкой безопасности. То, из-за чего они потеряли деньги, была вторая мера, примененная в 1945 году, а именно, — новый прогрессивный налог на богатство и капитал. А сегодня, спустя семьдесят лет, МВФ пытается нас уверить, будто технически невозможно ввести прогрессивный налог на капитал. Мне правда кажется, что те институции, которые вы перечисляете, имеют очень серьезные идеологические обоснования выступать за «дисконты».

Модераторы: А что насчет риска уклонения от налогов? Разве владельцам капитала не проще уклониться от налогов, чем уклониться от последствий аннулирования долгов?

Пикетти: Нет, избежать последствий списания долгов так же просто, как и защититься от инфляции. Крупные портфели не включают аккредитивов, они состоят из реального капитала. Можно ли бороться с уклонением от налогов? Да, если на это есть решимость, то можно. Когда современные государства по-настоящему хотят, чтобы их решения уважались, они этого успешно добиваются.

Когда западные правительства захотели отправить миллион солдат в Кувейт, чтобы защитить кувейтскую нефть от захвата Ираком, они это сделали. Если серьезно, то если они не боятся Ирака, у них нет ни малейшей причины бояться Багамских островов или Нью-Джерси. Введение прогрессивного дохода на богатство и капитал не составляет технической трудности. Это проблема политической воли.

Перевод с английского: Александра Устюжанина

Беседа прошла в École Normale Supérieure. Впервые опубликовано во французском журнале Mediapart в октябре 2013 года, перевел с французского для TheBaffler Дональд Николсон-Смит.

Сообщение Подмочи богатых! появились сначала на Ad Marginem.

Богословие и политэкономия

Anastasia Kolesnik — Thu, 01 Sep 2022 19:26:30 +0000

Пересказывая идеи Дэвида Гребера, Владимир Шалларь замечает их схожесть со словами Отцов Церкви: «Премудрый и всеблагий Бог, для бытия в мире сем, создал отца и сына, но не раба и наемника. Ни первый отец наш не был рабом или наемником, ни первый сын. Ибо кому бы они были рабами и наемниками?». Ко второй годовщине смерти американского антрополога публикуем текст о связи политэкономии и богословия. Первоначально статья была выложена на сайте «Предание» в сентябре 2020 года. Публикуем ее в нашем журнале с согласия автора.

Владимир Шалларь

Публицист

2 сентября скончался антрополог Дэвид Гребер — совершенно поразительный ученый и мыслитель. Мне он напоминает Честертона — парадоксальностью взгляда, высветляющей кажущиеся обычными, тривиальными вещи во всей их странности, экзотичности, и служит этот взгляд в конечном итоге здравому смыслу, рациональности и, не побоимся этого сказать, доброте, человечности.

Гребер — антрополог, но исследует он не народности в отдаленных уголках мира (хотя начинал с этого), а современный западный мир: таинственные ритуалы бюрократии, темную метафизику денег и кредитов, дикие обычаи наемной работы, каннибальские мифы экономики… Жители Нью-Йорка, Лондона, Москвы представали в его книгах экзотическим племенем, чья жизнь и верования — загадка, требующая пристальных и вдумчивых исследований.

Ценность/Стоимость

А главная загадка — человек. Люди устраивают тусовки, выпивают в барах, играют в компьютерные игры, занимаются общественным активизмом, духовными упражнениями, молятся, медитируют, помогают бедным и больным, сочиняют песни, придумывают фильмы, пишут детективы и философские трактаты, любят, дружат, заводят детей — занимаются неисчислимым множеством несводимых друг на друга вещей, чье общее можно попытаться выразить словами: радость, смысл, ценности, не имеющие денежного выражения.

Вот конкретизированная форма загадки человека: как так получилось, что люди живут ради ценностей, не имеющих денежного выражения, а живут в обществе, построенном как раз на денежном выражении? Как вышло, что человечность определена областью ценностей, а человеческая экономика — рыночной ценностью (стоимостью)? Мы не знаем, как сравнить, к какому общему знаменателю привести молитву, свидание, пикник, детскую игру, научное исследование: все они по своему бесценны и уникальны, но мы знаем, что в одних и тех же единицах (деньгах) выражаемы молитвослов, цветы, еда, игрушка, микроскоп… То, что мы объединяем в одну область ценностей, потому что оно не сводимо к деньгам… все же к деньгам сводимо. Странные отношения человеческих ценностей и рыночной ценности — вот, пожалуй, как можно определить тему Гребера.

Можно сказать, что мы живем для радости и удовольствия, или ради служения людям, или ради вечного спасения, или ради просветления, или ради полноты жизни, или еще тысяча ответов — но как бы мы ни ответили на вопрос о смысле, ответом никогда не будет: «рыночная ценность» — и все же она определяет человеческое общество.

Деньги — может быть, самая таинственная вещь на свете: ведь ими можно заплатить (что такое «заплатить»?) и священнику, и проститутке, и врачу, и убийце.

Около 600 года до н. э. люди (не вообще люди — государства, правители) в Средиземноморье, Индии и Китае начали чеканить монету — появились наличные деньги. Ими оплачивали службу войска — войска, которое воевало ради многих целей, но прежде всего — рабов. Эффект чеканки монеты — появление, впервые в истории, безличных рынков. Правитель расплачивался с солдатами монетой, монетами солдаты расплачивались за товары торговцев, использование монеты торговцев стимулировало государство с помощью налогов: так появилась эта таинственнейшая реалия — безличный рынок, где за кусочки металла можно было купить еду, одежду, секс, человека… Соединение государства-монет-солдат-рынка-рабства создало оппозицию человеческих ценностей и рыночной ценности — оппозицию, в которой мы живем до сих пор.

Так впервые человеческому уму (рождение философии) предстала нетривиальная идея — все многообразие вещей сводимо к одной субстанции, как все вещи и услуги сводимы к деньгам: все — вода, или все — идеи, не суть важно, сам принцип уже родился — принцип материалистической философии (толку мало, что она часто была «идеалистической»). Скажем, Платон иллюстрировал свою философию эйдосов так: материя — золото, а реальные вещи подобны монетам или другим золотым вещам, которым эйдосы придали ту или иную форму.

Так экономическая и духовная жизнь человечества (область ценностей) подчинилась наличным деньгам (область ценности) и их пертурбациям (богатству, бедности, долгам…). Рыночная ценность обесценивает человеческие ценности. Этому бросили вызов религии Осевого времени (библейские пророки, ранние христиане, буддизм… суть Осевого времени — как раз ответ на чеканку монеты и ее чудовищные эффекты): они прокляли режим ценности во имя режима ценностей. Все есть долг, карма — надо выйти из этого круга, — учили одни; нужно искупление, прощение долгов (все это — вполне конкретные экономические ценности), — учили другие. Скажем, Гребер цитирует Отцов Церкви, которые много-много яростно проповедовали против ростовщичества, против долгов, против рабства и т. д. — против режима ценности за режим ценностей. Скажем, само обилие экономических метафор (заимодавец, таланты) в Новом Завете уже говорит, какие проблемы он решал.

Кредит/Кэш

И они выиграли: эпоха наличных денег закончилась на долгое время (на Средние века). Дело в том, что, вопреки обывательскому пониманию, «деньги» — это не только наличные деньги. Деньги в той или иной форме, очевидно, существовали все время, пока существует человеческий разум, ибо люди всегда чем-то обменивались, а значит, всегда были какие-то единицы обмена. Скажем, «социальные деньги» считали не обмен вещей (вещи распределялись не обменом, грубо говоря они были общими), а обмен социальных, человеческих реалий: обиды, браки, обряды и пр. (социальный капитал в буквальном смысле). Деньги как средство обмена материальных вещей появились вместе с появлением государств, но сначала и долгое время они были виртуальными (как, грубо говоря, метры или килограммы; деньги — просто единицы счета товаров и услуг — на самом деле это и сейчас так, но наличные деньги создают иллюзию, что они являются какой-то отдельной реальностью, как если бы мы считали гири или линейки субстанцией массы и пространства). И только на наличные деньги начали покупать уже самих людей (скажем, в Ирландии мера и название денег произошли от цены рабыни: одна единица денег — одна рабыня). Ибо виртуальные деньги — лишь элемент внутри социальных отношений, где с людьми не обращаются как с вещами, и только наличность — кусочки металла — в их безличности, в их оторванности от социальных отношений — могла стать мерой обмена людей как вещей (солдат грабит далекую страну и продает за кусочки металла пленных: феномен рынка — это феномен войны, распада общества, безличности, асоциальности — асоциальности причем особого рода — причиняемой могуществом рабовладельческих империй).

Принципиальна, таким образом, оппозиция наличных и виртуальных денег. Как наличные деньги, здесь присутствующие, материальные, вещные деньги, породили материализм и бесчеловечность, так виртуальные — символические, «на веру» — деньги свидетельствуют о человечном, религиозном обществе. Эпохи наличности, кэша — материалистические эпохи безверия, войн, рабства; эпохи виртуальных денег — эпохи веры, мира, человечности. Кусочки металла, за которые можно все купить, и нечто символическое, состоящее буквально из «веры». Так Гребер с помощью различения двух видов денег дает нам ключ к пониманию истории, в том числе в ее религиозном аспекте:

— догосударственные формы человеческого общежития (по Марксу — первобытнообщинный строй), эпоха социальных денег;

— первые государства (по Марксу — азиатский способ производства): виртуальные деньги и господство религии, Древние Египет, Вавилон, Индия, Китай и пр.; первые известные нам денежные системы изобретены в храмах Междуречья, и это были не наличные, а кредитные («кредит» — вера: виртуальные, символические) деньги;

— военно-рабско-монетные комплексы (по Марксу — рабовладельческая формация): наличные деньги и подрыв религии; эллинистические монархии, Римская империя, эпоха Сражающихся царств в Китае и т. д.; эпоха войн, рабства, материализма, как противодействие ей появляются пророки Ветхого Завета, христианство, ислам, буддизм, конфуцианство и пр.;

— Средневековье (по Марксу — феодализм): снова виртуальные деньги и снова господство религии (тех, что появились как протест против военно-рабско-монетных комплексов), меньше войн, меньше или просто нет рабства;

— капитализм: снова наличные деньги и снова подрыв религии. Зарождается в христианском мире, чтобы стать глобальным феноменом. Эпоха войн, рабства, материализма. Как противодействие ей появляются социалистические и анархические движения;

— Бреттон-Вудская валютная система (1944) начинает, а Ямайская валютная система (1976) заканчивает отвязку денег от золота: снова виртуальные деньги; многие исследователи говорят о постсекулярном повороте: религия возвращается; возможно, наступает новая эпоха виртуальных денег, мира, религии.

Таким образом, наша с вами эпоха — катастрофическая эпоха конца одной и зачинания другой формации — вроде позднего Рима.

Обо всем этом и многом-многом другом интереснейшем и важнейшем можно прочитать в совершенно чудной книге Гребера «Долг. Первые пять тысяч лет истории».

Государство/Рынок

В книге «Утопия правил. О технологиях, глупости и тайном обаянии бюрократии», помимо всего прочего, тоже интересного и важного, можно узнать о формулируемом Гребером «железном законе либерализма»: «Железный закон либерализма гласит, что всякая рыночная реформа, всякое правительственное вмешательство с целью уменьшить бюрократизм и стимулировать рыночные силы в конечном итоге приводят к увеличению общего объема регулирования, общего количества бумажной волокиты и общего числа бюрократов, которых привлекает на службу правительство».

Действительно, ведь, несмотря на крушение государств советской системы, демонтаж социальных государств на Западе, все «бюджетные экономии» и «оптимизации» бюрократов становится больше, а не меньше (это если даже не считать «частных бюрократов», корпоративных чиновников — менеджеров и их обслугу в коммерческих компаниях). Люди теряют работу, сокращаются рабочие места медсестер, учителей, урезаются социальные системы и пр. и пр. — все ради эффективности рынка, а государство растет. Но ведь, как мы выяснили, рынок — вообще есть эффект государства. Одно из предубеждений, которое разоблачает Гребер, — ложная мысль о том, что «правые за рынок», «левые за государство». Рынок и государство друг без друга не существуют, никогда не существовали и существовать не могут (современная бюрократия появляется именно при капитализме, как сам феномен «свободного рынка» создан государством; как рынок войной и чудовищным репрессиями насаждался государством — см. «овцы съели людей», «опиумные войны»).

Правые не против государства, а за государство, защищающее рынок; левые не за государство, а против двуединой системы государство/рынок.

Государство: бюрократия. Рынок: наемный труд. Гребер описывает бюрократию и работу как страннейшие и таинственнейшие вещи — мы не видим их противоестественности, потому что привыкли (так когда-нибудь на бюрократию и наемный труд будут смотреть так же дико, как мы на обожествление царей и человеческие жертвоприношения). Разве бюрократическая волокита во всей ее бессмысленности не напоминает странный ритуал? Разве скучная, бессмысленная работа не напоминает жертвоприношение? Напоминает, и весьма, но спецификум капиталистической религии, согласно знаменитому беньяминовскому определению, в том, что капитализм — единственная религия, не знающая искупления. Бюрократическая волокита — сложный утомительный ритуал, но «очищения» она не приносит; работа — продолжительное жертвоприношение, череда аскетических садомазохистских действий — но катарсиса не будет. Так мы подошли к книге Гребера «Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда».

Бред/Смысл

Гребер начинает с того, что убедительно показывает (я ради экономии места здесь и далее буду опускать его аргументацию и исследования, на которые он ссылается, — см. в самой книге), что огромное число современных работ — «бредовы», то есть бесполезны, бессмысленны (рост бюрократии — лишь частный пример бредовизации; и не надо путать бредовую работу с «дерьмовой»: последняя — плохо оплачиваемая неприятная полезная работа, первая — хорошо оплачиваемая бесполезная работа). Например, столь растиражированный рост сектора услуг — ложь, реальный сектор услуг уже сто лет как не растет, а то, что называют его ростом, — рост бредовых работ. Огромное число людей занимается не полезной работой, а бредом (Гребер въедливо создает целую классификацию бредовых работ, мы ее опустим, просто примеры: бюрократия, офисный планктон, рост бессмысленной административной «работы» учителей и врачей, тимбилдинг, корпоративные юристы, лоббисты и пр. и пр.).

Вопрос о рыночной ценности и человеческих ценностях для текущего исторического момента можно переформулировать как вопрос о следующем парадоксе. Во-первых, люди связывают свое чувство достоинства и самооценку с работой. Во-вторых, они ненавидят свою работу.

Что считать бредовой работой? Гребер просто смотрит, что люди считают таковой: огромное число людей считает, что их работа не приносит пользы, а может, даже приносит и вред. Разумеется, «смысл» и «бред» нельзя подсчитать, что означает, что эти понятия якобы «необъективны». Обратите внимание на саму античеловеческую логику такого возражения: «бред» и «смысл» — это, может быть, вообще главные понятия у людей: занимаюсь ли я чем-то полезным, приятным, осмысленным? Приношу ли я пользу, радость — себе и другим? Или я приношу вред, моя жизнь — бессмыслица, если не грех? Это главные вопросы человеческой жизни, это «область ценностей», и вот ее объявляют «необъективной» в пользу «объективной» логики «рыночной ценности».

Экономика сожрала смысл, сожрала людей. Все же люди живут ради смысла и радости, экономика есть только что-то такое, что этому служит, правда? Сейчас не так: люди служат экономике. Капитализм подчиняет режим ценностей режиму ценности, как будто мы растим детей, веселимся, молимся и пр. ради того, чтобы работала экономика. Но останемся в разуме: экономика существует, чтобы мы все это делали, никак не наоборот.

Автоматизация/Бредовизация

Каковы причины бредовизации работы (то есть обессмысливания и обезрадования деятельности сотен миллионов людей)? Если гипотеза о наступлении новой эпохи виртуальных денег верна, то это означает, что мы входим в посткапитализм, капитализм перестает работать: «старые производственные отношения противоречат новым производительным силам», а противоречие это выражается как бредовизация работы.

Что за новые производительные силы? Автоматизация, роботизация — те самые, которых все боятся, ведь «они лишат нас работы». Гребер отмечает поразительную природу этих опасений: вечная мечта человечества — избавление от тяжелого труда — представляется кошмаром! Избавление от тяжелого труда — разумеется, мечта, цель, идеал, но почему тогда его считают кошмаром? Потому что это кошмар для капитализма. Капитализм есть система наемного труда, но автоматизация отменяет наемный труд, то есть отменяет капитализм: кошмар! Автоматизация приводит не к безработице, а к отмене капиталистической системы труда, собственности и распределения. Но поскольку «мысли господствующего класса — господствующие мысли эпохи»: мы (которые были бы избавлены от тяжелого труда и прочих радостей капитализма) страшимся автоматизации, потому что ее страшатся капиталисты. Очевидно, что если большинство рабочих мест будет автоматизировано, то пострадают не рабочие, а капиталисты: система наемного труда обессмыслится, товары будут производиться не оплачиваемым зарплатой трудом, и соответственно, их нельзя будет продавать, коли не будет зарплат.

Другая забавная деталь: почему-то большинство описаний автоматизации труда упускают возможность автоматизации работы капиталистов и управленцев (но, когда менеджеры исхищряются в исследованиях, как увеличить эффективность работы рабочих, они почему-то не делают так же со своей собственной работой): при автоматизации они просто не будут нужны, современные технологии делают реальной автоматическую плановую экономику (что предчувствовал Маркс, говоря об «общественном интеллекте»). Человечество приближалось к утопии автоматизации в 1960-е, но тогда элитам удалось остановить процесс и запустить неолиберальную реакцию (поэтому бумерское ворчание на «поколение снежинок» лицемерно, гнусно и ложно: бумеры жили при социальном государстве, которое не смогли защитить, «снежинки» — первое поколение послевоенного мира, которое в силу этого будет жить — уже живет — хуже родителей). Важно то, что бредовая работа нужна, чтобы освободившиеся от автоматизации люди где-то работали, то есть уже сейчас мы могли бы работать существенно меньше, если бы перераспредели на всех объем реально необходимой работы; но это угрожает системе.

Момент культурной гегемонии важен, в частности, потому, что он — одна из причин бредовизации. Современная корпоративная культура «эффективности» и пр., будучи культурой господствующего класса (финансового сектора), распространяется на все общество: учитель должен быть «эффективен», и врач, и ученный.

И вот вместо того, чтобы учить, лечить, исследовать, человек занимается «показателями эффективности», борьбой за гранты и прочим бредом: так логика рыночной эффективности бредовизирует, бюрократизирует, разлагает работу учителей, врачей, ученых — нас всех.

Примеры распространения гегемонии бреда: господство кураторов в современном искусстве, продюсеров в кинематографе — это не что иное, как бюрократизация искусства, господство менеджеров.

Феодализм/Капитализм

Это, скорее, идеологическая часть проблемы. Политико-экономическая такова: на угрозу автоматизации капитализм ответил, во-первых, переносом производств в нищие страны (и так ту работу, какую могли делать роботы, делают полурабы за плошку риса), во-вторых — бредовизацией работы в развитых странах. Нехорошо, чтобы человек не был рабом хозяина, «нужно работать»: бредовая работа есть режим подчинения масс. Автоматизация могла бы освободить нас от тяжелого труда и ликвидировать капитализм: вместо этого капитализм заставляет нас заниматься бредом, тем самым сохраняя производственные отношения капитализма, обессмысленные автоматизацией (обессмысленность капитализма перекладывается на работников).

Результируют эти процессы в «менеджерском феодализме». Капитализм был прогрессивен и эффективен на своей индустриальной стадии (коя пришла к автоматизации, то есть к посткапитализму). На финансовой стадии он антипрогрессивен и неэффективен: финансовый капитализм, собственно, больше не производит (паразитирует на производстве). Он распределяет ресурсы, а там, где речь идет о распределении, — бредовые, сложные иерархии распределения выгодны их участникам; так образуется сложная «феодальная» иерархия распределения (финансисты, юристы, администраторы, менеджеры, бюрократы и их обслуга); и эта иерархия заинтересована только в своем раковом росте и сохранении своего положения, а уже не в производстве, его развитии и пр. (поэтому «феодализм» — потому что иерархия перераспределения, но отличие современного феодализма от средневекового в том, что последний был организован как самоорганизация производителей, в нынешнем ни о какой самоорганизации нет и речи — напротив, «учет, контроль, управление»). Вот этот-то «менеджерский феодализм» и есть причина бредовизации работы (с одной стороны, бредова сама иерархия, которая не имеет смысла и не приносит пользы, а только распределяет, с другой, она бредовизирует всех — отчасти в силу культурной гегемонии, отчасти чтобы держать людей в подчинении, порождая бредовые иерархии контроля и управления). Идеология «сводного рынка» — полная противоположность тому, что она провозглашает: на самом деле «свободный рынок» — политический проект в экономической упаковке.

Бредовизация работы не вызвана рациональными экономическими причинами, она — политический режим поддержания власти финансового капитала. Не рост сектора услуг и информационного сектора, но господство финансового капитала ведет к бюрократизации и бредовизации.

Гребер уделяет много места деконструкции современной политической идеологии. Нужно оставить и правый миф об успехе, и левый миф о нематериальном труде. Административно-информационная сфера («нематериальная экономика», рост IT и пр.) — огромное производство бреда, экономика бессмыслицы. Не голытьба пожирает общество, и не пролетариат устарел, а модные умники («эффективные менеджеры», «креативные директоры») порождают бред. Современный менеджмент есть кафкианская антиутопия управления и контроля (задумайтесь, что именно при неолиберализме «совещания» и прочий административный бред возрос неимоверно). Современные якобы левые (американские демократы, британские лейбористы, французские социалисты, немецкие социал-демократы и пр.) уже давно не партии рабочих, а партии администраторов. Пролетариат не исчез: кто, вы думаете, учит детей, лечит больных, тушит пожары, приносит вам еду в ресторанах? Просто эти псевдолевые представляют не учителей и врачей, а административный персонал школ, университетов, больниц, профсоюзов и пр. Парадокс в том, что именно «левые» открыли дорогу господству финансового сектора с его бюрократизацией/бредовизацией всего на свете (и поэтому правые парадоксально правы, обвиняя левых в засилье бюрократии, но они не замечают, что это засилье — эффект капитализма, современный капитализм есть сеть «крупных бюрократически организованных компаний»). Грубо говоря, современные «левые» — партия финансового капитализма, а правые — индустриального капитализма (и таким образом как бы левей «левых»).

Понятно тогда, почему рабочий класс с таким презрением относится к «левым». Здесь есть деталь: условный бедняк может представить, что его дети разбогатеют и вольются в экономическую элиту, но представить, что они вольются в культурную — нельзя (так как для этого нужны не только деньги, но и связи, культурный капитал и пр., которых в рабочих семьях не наберешь), и вот поэтому рабочие не верят «левым» речам культурной элиты о «равенстве» и т. п. — ибо она стала закрытой кастой похлеще капиталистов. Особое презрение рабочих к культурной элите объяснимо тем, что она заняла все места, где можно работать на человеческие ценности (наука, искусство, филантропия, даже активизм), а не на рыночную ценность.

Отсюда понятно, почему непременной чертой правого популизма является любовь к армии, ведь армия — единственное место, где можно служить человеческим ценностям, а не рыночной ценности, не будучи частью культурной элиты. Армия (как минимум в воображении правых популистов) есть сообщество, действующее не ради денег, сообщество, основанное на сотрудничестве, солидарности, братстве, сообщество, служащее высоким, некоммерческим, неэгоистическим целям, сообщество, куда принимают всех. Иными словами, «армейский» идеал правого популизма есть не что иное, как «латентный коммунизм».

Забота/Работа

Все это еще идет от протестантизма с его ужасающей борьбой с радостью, человечностью, праздничностью. «Протестантская этика», «пуританство»: не надо народных гуляний, не надо веселья, но не надо и монастырей: все эти простолюдины и все эти монахи — бездельники, а «надо работать» (а не радоваться жизни, молиться). Одни и те же люди ненавидели монахов и ненавидели веселье: обезрадующая, обессмысливающая, обезбоживающая, подчиняющая природа капитализма. Большую часть истории люди работали намного меньше, чем 8 часов в день (а чего стоило выгрызть у капитализма даже эти 8 часов!), и работали дома, а не «на работе». Капитализм же подчинил человека, с одной стороны, работе на других (хозяев), с другой — «отдыху» (то есть потреблению). Работа/отдых, производство/потребление — и то и то служит прибыли капиталистов и выжирает человеческое существование, которое не сводится к «работе и досугу» (любовь, дружба, молитва, веселье — не «досуг», но сама человечность, то, ради чего люди живут и что капитализм свел к «досугу» и «потреблению»). Гребер определяет потребление как компенсацию отсутствия жизни, кою сожрала система.

Произвести товар, потребить товар — этот ритм уничтожает человечность, но, как показывает Гребер, упускает и важное, чисто экономическое измерение: работу заботы.

Забота, то, что обычно связывают с женским, — воспроизводство всего вокруг. Воспитание детей, поддержание дома и семьи, поддержание социальных отношений, питание и лечение, преподавание, социальная работа, уборка наконец — мы часто упускаем, что большинство работ — не «производство», а «воспроизводство», т. е. забота. Капитализм, расчленяя семью на работающего на босса мужчину и «сидящую дома» женщину, огромную часть экономики (женский труд, воспроизводство, забота) выносит как бы за скобки, работой не считает (и тем самым осуществляет перманентное ограбление, перманентное «первоначальное накопление капитала» — те, кто всех родили, всех воспитали, те, кто воспроизводят саму человечность, — не «работают», а сидят дома, то есть просто-напросто бесплатно обслуживают систему). И даже когда это считается работой (сиделки, соцработники и пр.) — то какой-то несерьезной, и платить за нее много не надо. Важно, что эта «забота» есть чистая человечность, труд любви. Ее-то как раз — то, что не «замечает» капитализм, — автоматизировать невозможно. Собственно, попытки ее автоматизации — одна из причин бредовизации: и вот врачи не лечат, а учителя не учат, а занимаются бессмысленной писаниной. Или, скажем, система социальной помощи нужна, как ни странно, для социальной помощи, но ее захватили метастазы бюрократического рака — и так то, что должно служить помощи, служит обратному: единственная цель бюрократии, сидящей на социальной системе, — унизить человека, не дать ему жалкие копейки пособия (это при том, что огромные суммы тратятся на поддержание бюрократического аппарата, который следит за тем, чтобы копейка не ушла кому «не нужно»). Если машины будут осуществлять производительный труд, — а это возможно вот уже несколько десятилетий, — то людям останутся только чисто человеческие дела: забота, любовь, творчество, наука (которые тем самым высвободились бы из власти рыночной ценности: суть не в том, что за такие вещи надо платить, суть в том, что мы можем уйти вообще от логики платы). Вместо этих чисто человеческих дел мы занимаемся бредом.

Интересно, что Гребер приводит данные психологических исследований, которые показывают, что «заботливый класс» (наемные работники, домохозяйки) более эмпатичен (сострадателен, человечен), чем средний класс и элита. Оно и понятно: ведь их работа — общение с коллегами, начальством и клиентами, служение им, помощь им, выслушивание их… От этого «избавлены» средний класс и элита. Интересна и другая поставленная Гребером в связи с этим проблема: работа заботы привязывает подчиненных к угнетателям (крепостного к барину, жену к мужу в патриархальной семье); одинокий максималист может позволить себе быть радикалом, человек, заботящийся о семье и пр., — не может, ему надо заботиться, тут не до радикализма.

Здесь становится понятна «непорочная ненависть» к родным, прописываемая преподобным Иоанном Лествичником, становятся понятными слова Христа «кто не возненавидит…»: нужно разорвать узы плотской любви к миру сему именно для того, чтобы выстроить новую общность истинной, духовной любви. Плотская любовь закрепощает в мире греха, то есть парадоксально работает против любви; и парадоксально ради любви нужно отказаться от любви…

Свобода/Принуждение

Важна эта «духовная», «экзистенциальная» сторона исследований Гребера: смысл, забота — вот ради чего живут люди, и вот подлинная суть экономики, которую выворачивает наизнанку капитализм. Возьмем миф о «бездельнике». Якобы безработные не работают потому, что лентяи. И вообще «надо работать», потому что если человека не заставлять работать, то мы все сколемся, сопьемся, деградируем. Эта античеловеческая идея — важная часть капиталистической идеологии.

На самом деле людям нравится работать. Ради помощи другим, самореализации, удовольствия, творчества. Человек в своей сути есть свободное существо, а быть свободным — значит оказывать воздействие на окружающий мир, то есть работать. Человек принципиально есть трудящееся существо. Без работы он сходит с ума, как это знают психологи. Парадокс солженицынского Ивана Денисовича — даже в невыносимых условиях концлагеря человек хочет работать и получает удовольствие от работы, даже от самой примитивной. Такова человеческая природа: человека не надо заставлять работать. А вот заниматься бредом, работать на хозяина — вот такому, да, нужно заставлять, принуждать. Учить детей — интересно и полезно, как и лечить, исследовать природу и общество, придумывать полезные вещи или интересные истории, как и водить автобус, готовить, убирать, строить, писать код. Мы занимаемся этим, чтобы не умереть с голоду, но важнейшая истина в том, что мы занимались бы этим и просто так — ради радости приносить пользу и просто радости работы (ради тщеславия, наконец, — что удивляет в капитализме, что при нем даже страсти деградировали: все же страстей больше, чем одна корысть; к тому же есть множество других способов мотивации, кроме денежной — религиозная, моральная и пр.; к тому же «работать ради денег» и «работать ради выживания» — не одно и тоже: большую часть истории люди работали, чтобы поддерживать и развивать свою жизнь, но при этом не работали на других за деньги). А вот чем бы мы не занимались — так это бредом и унизительным подчинением.

На самом деле, как показывают исследования, именно бредовая работа ведет к агрессии на рабочем месте, вражде, лентяйству, очковтирательству. Осмысленная же работа не дает таких эффектов: потому что людям нравится осмысленно работать, и работают так они эффективно, без агрессии и пр.

Любая работа приносит усталость, есть работы, в которых почти нет радости, но много усталости, скуки. Но и такая работа если и не несет радости, то несет нравственное удовлетворение: она воспринимается как жертва другим людям: «Я делаю что-то полезное». Такую работу мы все равно совершали бы ради других. Какой же ужас, когда монотонная и безрадостная работа делается ради жертвы не другим, а хозяевам, и хуже того — никому, бреду. Ужас бредовой работы: есть жертва, но нет смысла.

Такой же миф — о стремлении к максимальной выгоде. Это циничный и нереалистичный взгляд на человека: на самом деле он стремится к смыслу и радости, но не к выгоде.

Работать осмысленно, работать ради пользы и радости — фундаментальная потребность человека, и когда капитализм вынуждает нас заниматься бредовой работой, он буквально насилует человеческую природу. Я хотел бы показать, что вот такой «человеческий», «духовный» подход Гребера к экономике совпадает со святоотеческим подходом.

Патристика/Экономика

Святитель Григорий Нисский, например, учил: «Человек подобен Богу и благословлен свободой, потому что быть хозяином самого себя и не иметь другого хозяина является свойством божественного блаженства. Насильно же перемещать кого-то в другое место значит лишать его (или ее) чести. Если некоторые люди по своему выбору заставляют человеческую природу делать что-то неуместное, они лишают ее блага, которым она наделена, и оскорбляют ее честь, которая приравнивает человека к Богу. Потому что свобода равна Богу».

Так, например, Гребер пишет, что ранние христиане сочли бы систему продажи рабочего времени прямым оскорблением, ведь время, строго говоря, принадлежит только Богу. Это к вопросу о свободе и принуждении.

Но «метод» Отцов Церкви вообще таков: слияние до неразличимости богословия и политэкономии. Святитель Григорий одновременно говорит о свободе как богословской реалии и как о политэкономической реалии — это одно и то же без разрыва. Также, когда столь многие Отцы учили о бесконечном зле ростовщичества (финансового рынка), они одновременно говорили, что ростовщик, копя деньги, копит грехи («духовная» сторона), греша тем, что приводит людей к нищете («материальная» сторона).

То есть Гребер, переподчиняя вопрос рыночной ценности вопросу человеческих ценностей, делает то же самое, что и Отцы: возвращает экономику внутрь границ морали: экономика — служанка морали. Гребер, скажем, так проводит различие между левыми и правыми: левые отождествляют в одно рыночную ценность и человеческие ценности (как Отцы), а правые максимально их разводят («философия ростовщика», как называл это святитель Григорий).

Или, например, святитель Иоанн Златоуст проводит мысленный эксперимент (в 34-й беседе на 1 Кор). Разделим общество на два города: город трудящихся и город чиновников, богачей и пр. Первый будет прекрасно функционировать, второй — быстро умрет, ведь трудящиеся создают все, а чиновники/богачи — ничего. Такой же эксперимент проводит Гребер и даже иллюстрирует его реальными событиями: ирландские банковские служащие бастовали полгода, и ничего не произошло, страна не заметила забастовки. Нью-йоркские мусорщики бастовали десять дней, и город начал коллапсировать. Мусорщики, следовательно, важны, нужны, а банковские служащие не важны, не нужны. Другой забавный пример: когда правительство Бельгии не работало в силу многомесячного политического кризиса, страна не просто не вверглась в бездну «анархии», но все шло не просто как обычно, но и лучше (правительство в силу своего несуществования не ввело режим бюджетной экономии, что привело к экономическому росту большему, чем у стран, где правительство, к несчастью, существовало и такой режим ввело). Интересно, что рынок-таки «правильно» угадывает такие вещи. Гребер выводит закон: чем полезнее работа, тем меньше за нее платят, чем бесполезнее, вреднее — тем больше, как будто бы так, что осмысленная работа — сама по себе вознаграждение, а за бредовую работу, как вредную для человеческой природы, нужно доплачивать… Рынок возносит вверх бессмыслицу и низводит вниз осмысленность. Полезная работа презираема (учителя, рабочие), бесполезная уважаема (юристы, финансисты).

Но и реформы Златоуст и Гребер предлагают одинаковые. Давайте, предлагал Златоуст (11-я беседа на Деян), в столице Византии поделим все богатства поровну, давайте все будет принадлежать всем — тогда не будет распрей, не будет нищеты и голода, тогда мы будем жить как апостолы, монахи, ангелы, тогда мы исполним Евангелие, тогда весь мир обратится ко Христу… То же самое предлагает и Гребер: надо отвязать условия жизни от труда — безусловный базовый доход (ББД), у всех должны быть средства к существованию, тогда не будет бредовой работы, принуждения, будет свободный труд, смысл, радость; не будет «общественной проституции», когда мы учим детей, лечим больных, создаем полезные вещи ради денег (как проститутки). Конечно, идея ББД крайне противоречива (Гребер мельком это упоминает): не приведет ли ББД скорее к обществу позднеримского образца: абсолютной власти элиты и абсолютной бессмыслицы масс, которым элита подбрасывает «хлеба и зрелищ»? Такая же, к слову, проблема с греберовской утопией автоматизации: сама по себе технология ничего не меняет, как не изменит ничего сам по себе ББД. Нужно фундаментальное изменение общества; а автоматизация и ББД будут правильно работать уже как элементы этого нового общества. Как можно убедиться по ленинской работе об империализме, эффекты, описываемые Гребером, происходили уже во время Первой мировой (господство финансового капитала + бюрократизация), но тогда они были остановлены русской революцией и западными социал-демократиями. Следовательно, эти эффекты имеют чисто социально-экономическую природу (капитализм по своим внутренним законам приходит в тупик и требует снятия) и устраняются опять же социально-экономически. Но суть не в этом. Я хотел показать общность подходов Гребера и Отцов.

Можно применить метод православного мыслителя Алексея Лосева: деньги есть инобытие труда, труд — материя экономики, деньги — идея экономики; деньги есть «смысл» труда (идея труда, логос труда). Таким образом, капиталисты, отчуждая прибавочную стоимость, отчуждают сам смысл у рабочих. Так работал классический, индустриальный капитализм. В современном, финансовом капитализме отчуждение смысла перерастает в обессмысливание самого труда — в бредовизацию работы. Вполне клинически причем: Гребер считает, что эпидемия депрессий и прочих ментальных проблем — следствие бредовизации. Человек буквально сходит с ума. Ведь если человек — свободное, то есть работающее существо, то бредовизация работы есть бредовизация самого человека. В бредовой работе (а вообще говоря, в любой несвободной, наемной или рабской работе) человек лишен смысла, цели — самого себя, как учил преподобный Симеон Новый Богослов:

«Премудрый и всеблагий Бог, для бытия в мире сем, создал отца и сына, но не раба и наемника. Ни первый отец наш не был рабом или наемником, ни первый сын. Ибо кому бы они были рабами и наемниками? Рабство и наемничество явились уже после: рабство произошло от вражды людей между собою, по коей начали воевать друг против друга, и друг друга порабощать; а наемничество от бедности и недостатков, кои одолевать начали слабейших по причине жадности и корыстолюбия сильнейших. Таким образом, и раб, и наемник произошли от греха и зла, воцарившихся среди людей: ибо без насилия и бедности ни рабом никто бы не был, ни наемником. Кому придет желание быть ими, когда рабы и наемники не то делают, что хотят и что им нравится, но то, что хотят их господа? Причиною сего — диавол, злая умная сила, от Бога отступившая.

Существующие в мире деньги и имения являются общими для всех, как свет и этот воздух, которым мы дышим, как пастбища неразумных животных на полях, на горах и по всей земле. Таким же образом все является общим для всех и предназначено только для пользования его плодами, но по господству никому не принадлежит. Однако страсть к стяжанию, проникшая в жизнь, как некий узурпатор, разделила различным образом между своими рабами и слугами то, что было дано Владыкою всем в общее пользование.

Дьявол внушает нам сделать частной собственностью и превратить в наше сбережение то, что было предназначено для общего пользования».

Так преподобный учит нас: Бог задумал человечество как общность заботы; но вызванные жадностью и корыстью сильнейших войны и бедность породили рабский и наемный труд; все же деньги и вся собственность — на самом деле общие, а частная собственность — от дьявола… Так Гребер, в сущности, повторяет то, что когда-то сформулировал преподобный Симеон.

Продолжая лосевскую диалектику: если работа носит принципиально коллективный, общественный характер (одни добывают сырье, другие из него производят товар, третьи доставляют его четвертым, которым он нужен и т. д.), то и смысл труда коллективен, следовательно, ББД есть коллективизация смысла труда, то есть приведение этого смысла в тождество к коллективному характеру труда; таким образом, ББД есть способ излечения от отчуждения смысла, от бредовизации. Я не думаю, что ББД — правильное решение, но Гребер заканчивает книгу на нем (справедливости ради, уделяя ему крайне мало места; книга посвящена другим вопросам, и скорее исследует, задает вопросы, а не предлагает решения).

Но, повторяю, главное — вот этот святоотеческий подход: неразличимость «духовного» и «экономического», борьба за смысл и человечность против бреда и принуждения. Просто-напросто человек — моральное существо, и то, чем он занимается (экономика), должно быть моральным. А если это не так, то мы имеем имморализм, грех.

Если Гребер прав и бредовизация работы сигнализирует о начавшемся несоответствии старых (капиталистических) производственных отношений новым производительным силам — то есть о наступлении новой (посткапиталистической) формации, что подтверждается такой важнейшей реалией, как исчезновение наличных денег и господство виртуальных денег, — то у нас есть все основания говорить о том, что эпоха материализма и атеизма уходит в прошлое, о том, что наступает новая религиозная эпоха. И то, что выдающийся антрополог мыслит в той же логике, что и Отцы Церкви, подтверждает это: мы входим в эпоху актуальности, действенности, даже «практичности» патристики.

Сообщение Богословие и политэкономия появились сначала на Ad Marginem.

Янис Варуфакис о биткоинах. Почему государство контролирует деньги?

Anastasia Kolesnik — Fri, 23 Jul 2021 11:23:16 +0000

Почему государство контролирует денежные потоки? Бывший министр экономики Греции Янис Варуфакис объясняет это на примере биткоина — электронной валюты, неподконтрольной правительству. Публикуем посвященную биткоинам и блокчейну главу из книги Варуфакиса «Беседы с дочерью об экономике». А также напоминаем, что для того, чтобы купить книги на нашем сайте, биткоины не нужны — ведь теперь это можно сделать с помощью Apple Pay и Google Pay.

Вернемся сейчас на несколько лет назад, в 2008 год, когда большой экономический кризис отравил западные общества цинизмом: все перестали верить и государственной финансовой политике, и частным банкам, и политикам — всем, кто работает с политическими государственными деньгами.

Кризис, начавшийся в 2008 году в банковской сфере и охвативший всю планету, так что мы еще долго не сможем справиться с его последствиями, побудил многих задуматься о деньгах, которые были бы… как те самые сигареты в концентрационном лагере. Деньги, которые никак не связаны с государством, вне политики, не под контролем сильных мира сего. Деньги, создаваемые самими гражданами и для граждан. Деньги, с которыми ничего не сможет сделать ни один банкир, которые не будут употребляться для личного обогащения банкиров. Деньги, не подлежащие государственному регулированию и не подчиняющиеся насилию кредитной системы.

«Но если эти деньги будут бумажными, кто будет их печатать?» «И если эти деньги будут металлическими, кто будет их чеканить?» «И кто будет контролировать количество и качество денег, если не государство?»

Эти вопросы оставались без ответа до тех пор, пока не произошла цифровая революция, не появился интернет. Новые деньги будут цифровыми! У них не будет никакого физического облика, они будут жить только в наших компьютерах и мобильных телефонах. У них будет меновая стоимость, но никакой жизненной ценности и полезности, в отличие от металлических денег, которые могут быть украшениями, от сигарет, которые можно выкурить, или даже бумажных денег, изображения на которых могут что-то рассказать о стране.

Мечта о новых цифровых деньгах, которые будут международные, вне государственного контроля, — столь же стара, сколь и интернет. Но проблема с цифровыми деньгами такая. Все цифровые «вещи» (фотографии, песни) — это совокупность цифр (или совокупность единиц информации). Мы можем эти вещи копировать себе. Что нам помешает, если у нас есть цифровые деньги, скопировать их? Каждый тогда может произвести на своем компьютере сколько угодно денег! Представьте, если бы каждый военнопленный в лагере имел бесконечное число сигар. Ценность каждой сигареты упала бы до нуля, на них никто бы ничего не продал.

Первое предложение, как защитить электронные деньги от копирования, поступило по электронной почте 1 ноября 2008 года, через несколько недель после начала всемирного финансового кризиса. Письмо было подписано «Сатоси Накамото», причем кто это на самом деле — не установлено до сих пор. Господин «Накамото» описал изощренный алгоритм (по сути, отдельную компьютерную программу, как сейчас App — приложения), который лег в основу новой денежной единицы — биткоина.

Эти новые деньги вообще не имеют жизненной ценности, но при этом имеют меновую стоимость и защищены от любой порчи, подделки и использования не по назначению.

До появления письма Накамото проверка подлинности электронных денег требовала особых институтов, которые и осуществляли контроль за всеми финансовыми операциями с ними. Таковы, например, фирмы, выпускающие кредитные карты (например, Visa или MasterCard), таковы государственные службы контроля. Централизованный контроль над цифровыми деньгами был полностью политическим, не позволяя им стать свободными, как сигареты в концентрационном лагере.

Красота алгоритма Накамото была в том, что для его реализации не нужно никаких контролирующих служб, ни государственных, ни частных. Выпуск этих денег и операции по ним будет контролировать все сообщество пользователей биткоина. Так же точно было с сигаретами в лагере, где сидел Рэдфорд: все военнопленные, курящие и не курящие, участвовали в поддержании обращения сигарет как законного платежного средства. Но как это реализовать в интернете?

Идея состояла в том, что следы любого перемещения любого биткоина видны всем участникам проекта, всем, кто хоть один раз платил биткоинами. При этом счета могут быть анонимными — можно указать свой псевдоним, а не настоящее имя.

Но если ты имеешь доступ к своему счету, то ты видишь всю историю всех биткоинов за все время, все блокчейны (буквально — цепочки блоков), то есть все до одной операции внутри сети за всю историю.

Разумеется, такой контроль требует особых мощностей компьютеров. Поэтому те, кто хочет помочь проекту, предоставляют свои компьютеры для обработки всей этой информации, а чем больше информация обрабатывается, тем более уникальной она становится — биткоин ни при каких условиях невозможно подделать. Такая обработка огромных объемов информации называется майнингом (буквально — работой шахтера), и майнинг позволяет иметь биткоины и зарабатывать на их курсе.

Как часто и бывает, биткоин пал жертвой своего успеха. Хотя никому не удалось, и вряд ли удастся, вмешаться в алгоритм Накамото, зло всегда найдет, как проникнуть и похитить плоды чужого труда. Как только меновая ценность биткоина пошла вверх, многие владельцы больших объемов биткоина стали бояться, что какой-нибудь хакер разрушит систему и перепишет на себя все их деньги.

Тогда биткоиновые предприниматели стали предоставлять электронные услуги по страхованию биткоинов, размещая их на специально защищенных серверах. Но среди этих предпринимателей нашлись нечестные люди, которые переписали на себя застрахованные ими биткоины; а так как все они существуют под псевдонимами, найти этих преступников никогда не получится.

Это очень важная история. Она напоминает нам, почему только государство может контролировать оборот денег.

Ведь только государство знает всех своих граждан и поэтому может проследить, чтобы никто не украл чужие деньги. Только государство может, как непререкаемая власть, отменить незаконную транзакцию — перевод денег с одного счета на другой. Только государство может объявить вора в розыск и поймать его.

Может быть, нас не радует эта мысль, но государство в конечном счете — единственная надежда жить цивилизованно и в безопасности. Важно только установить общественный контроль над государством, чтобы оно не принимало поспешных решений в угоду частным лицам.

Сообщение Янис Варуфакис о биткоинах. Почему государство контролирует деньги? появились сначала на Ad Marginem.

Дэвид Гребер о теологической природе труда

Anastasia Kolesnik — Sat, 01 May 2021 16:17:13 +0000

Публикуем рассуждение американского антрополога, одного из «антилидеров» движения Occupy Wall Street Дэвида Гребера о теологических корнях нашего отношения к работе.

Что такое работа? Обычно мы рассматриваем ее как противоположность игре. Игра, в свою очередь, чаще всего определяется как действие, которое выполняется ради него самого, ради удовольствия или просто ради самого процесса. Следовательно, работа — это деятельность, обычно обременительная и однообразная, которая выполняется не ради нее самой и которую, вероятно, никто не стал бы выполнять ради нее самой (во всяком случае, продолжительное время). Ей занимаются только для достижения чего-то еще (например, чтобы добыть еду или построить усыпальницу).

В большинстве языков есть слово, которое хотя бы приблизительно можно перевести как «работа», но конкретные границы между словами «работа», «игра», «обучение», «учеба», «ритуал» и «уход», которые мы проводим в английском, как правило, сильно различаются в зависимости от культуры. Традиция, сформировавшая представление о работе в большей части современного мира, зародилась в восточном Средиземноморье, где она впервые была задокументирована в начальных главах Книги Бытия и в работах греческого эпического поэта Гесиода.

В истории о саде Эдем и в мифе о Прометее необходимость трудиться оказывается наказанием, которое люди несут за то, что они ослушались Божественного Творца. И в то же время в обеих историях сама работа, которая дает людям возможность производить еду, одежду, строить города и в конечном счете собственный материальный мир, представлена как более скромное воплощение Божественной силы самого Творца.

Мы, как часто любили говорить экзистенциалисты, обречены быть свободными, вынуждены обладать божественной силой созидания против собственной воли, ведь большинство из нас предпочли бы придумывать названия животным в Эдеме, вкушать нектар и амброзию на пирах на горе Олимп или наблюдать, как жареный гусь залетает прямо в нашу алчущую глотку в Стране лентяев, а не зарабатывать себе порезы и мозоли, добывая пищу из земли.

Конечно, можно сказать, что в этих двух случаях перед нами просто литературная гиперболизация двух основных аспектов общепринятого сегодня определения работы. Во-первых, это работа, которой в обычных обстоятельствах никто бы не стал заниматься ради нее самой (отсюда наказание); во-вторых, мы всё равно занимаемся работой, чтобы достичь чего-то другого (отсюда созидание). Однако отнюдь не самоочевидно, что «достижение чего-то другого» обязательно следует понимать как «созидание». На самом деле это звучит несколько странно. В конце концов, бóльшая часть работы ничего не создает; обычно она сводится к поддержанию текущего состояния вещей и их перестановке. Возьмем, например, кофейную чашку: мы производим ее только один раз, но моем ее тысячу раз. Даже работу, которую мы считаем производительной (выращивание картофеля, ковка лопаты, сборка компьютера), вполне можно рассматривать как уход, преобразование, реорганизацию и перестановку уже существующих материалов и элементов.

Вот почему я настаиваю, что наша идея «производства» и наша аксиома, что работа определяется ее «производительностью», имеют теологическую природу.

Иудео-христианский Бог создал Вселенную из ничего. (Это само по себе несколько необычно: большинство богов работают с уже существующими материалами.) Его поздние почитатели и их потомки решили, что они обречены подражать Богу в этом отношении.

Здесь имеет место хитрый трюк: основная часть человеческого труда (та, которую нельзя назвать производством) таким образом пропадает, и происходит это через гендерные различия. В знакомых строчках истории грехопадения в Книге Бытия Бог обрекает мужчин обрабатывать землю («В поте лица ты будешь есть свой хлеб»), а женщин — в таких же неблагоприятных обстоятельствах рожать детей («Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рожать детей»). Мужской «производительный» труд выглядит здесь эквивалентом деторождения, которое с мужской точки зрения настолько приближается к чистому созиданию ex nihilo, насколько это вообще возможно для людей (с женской точки зрения это выглядит не совсем так, однако здесь представлена именно мужская точка зрения). Полностью сформировавшийся младенец появляется как будто бы из ниоткуда.

Однако это тоже болезненный «труд».

Это представление никуда не исчезло. Оно проявляется, например, в рассуждениях социальных ученых о «производстве» и «воспроизводстве». Этимологически английский глагол «производить» (produce) происходит от латинского «producere» — «порождать» или «выкладывать». Например, мы по-прежнему можем сказать: «Она выложила (produced) кошелек из своей сумки». В основе слов «производство» и «воспроизводство» лежит одна и та же базовая метафора: в первом случае полностью сформированные предметы будто выпрыгивают из фабрик; во втором — полностью сформированные дети будто выпрыгивают из женских тел. Разумеется, в обоих случаях это на самом деле не так. Но часто в патриархальных обществах мужчинам нравится думать, что они в социальном и культурном смысле делают то же, что женщины делают естественным образом. «Производство», таким образом, — это разновидность мужской фантазии одновременно о деторождении и о действиях Бога-Творца мужского пола, который аналогичным образом создал целую вселенную силой только своих слов и духа. Так же и мужчины считают, что создают мир, используя свой дух и мускулы. Они считают, что в этом заключается вся суть «работы», и, чтобы эта иллюзия сохранялась, женщины должны выполнять основную часть настоящего труда, занимаясь уборкой и поддержанием порядка.

Сообщение Дэвид Гребер о теологической природе труда появились сначала на Ad Marginem.

Отрывок книги Яниса Варуфакиса «Беседы с дочерью об экономике»

rights@admarginem.ru — Tue, 08 Dec 2020 16:21:08 +0000

Янис Варуфакис — профессор экономики в Афинском и Техасском университетах, бывший министр финансов Греции, инициатор Движения за демократию в Европе. Будучи у власти, он не поддавался давлению МВФ, Европейского центрального банка и Европейской комиссии, выступая за списание части внешнего долга и отказа от антисоциальных требований «строгой экономии» для своей страны. Его роль в греческом кризисе и ожесточенная критика неолиберального капитализма превратила Варуфакиса в настоящую рок-звезду в среде своих сторонников и «плохого парня» в среде своих противников.

В этом месяце у нас выходит переиздание книги Яниса Варуфакиса «Беседы с дочерью об экономике». Обращаясь к своей дочери-подростку Ксении, Варуфакис на примерах из мифологии, истории, литературы и поп-культуры рассказывает, как устроена экономика. В предлагаемом отрывке автор рассказывает о проблемах рыночного общества и о том, почему победа меновой стоимости поставила всю планету на грань экологической катастрофы.

Великие религии, почитающие единого Бога: иудаизм, христианство, ислам — говорят человеку, что его предназначение великое. Они восхваляют человека, как созданного «по образу и подобию Бога», совершенного во всем.
Мы тогда полубоги, господа над всей землей, единственное млекопитающее, получившее дары непосредственно от Бога как Истинного Смысла. В отличие от всех остальных животных мы можем не приспосабливаться к окружающей среде, а приспосабливать ее к себе.
Поэтому мы так смущаемся, когда машина, созданная нашими руками, поворачивается и разговаривает с нами как Агент Смит (преломление в мозгу Нео одной из машин Матрицы). Я в конце пятой главы приводил эти слова:
«Всякое млекопитающее на этой планете инстинктивно поддерживает природное равновесие со средой. Но вы, люди — исключение. Разве есть еще какой-то организм на планете, который ведет себя как вы? Ты знаешь, кто я? Ты вирус. Люди — это болезнь, это рак планеты. Вы — эпидемия, а мы, машины, — излечение».
Хуже всего, что в глубине души мы боимся, что Агент Смит прав; чтобы не сказать, что он еще мягко отзывается о нас: ведь большинство вирусов не убивают организмы, в которых живут.

Посмотри на природу, и ты сразу увидишь, сколько всего мы уничтожили вокруг себя.

С момента возникновения рыночных обществ мы истребили две трети лесов планеты, кислотными дождями отравили озера, перегородили плотинами или повернули реки, увеличили соленость мирового океана, сделали более частыми засухи, погубили немало плодородной почвы, уничтожили множество видов животных и растений.

В результате нарушилось равновесие в биосфере — а ведь только в ней мы можем обитать.
Но нам и этого мало. Мы увеличиваем выбросы в атмосферу, сжигая все больше угля и метана, так что климат начал меняться. На обоих полюсах началось таяние льдов, стал подниматься уровень мирового океана, и если не остановить изменение климата, то целым странам грозит исчезновение под водой.
Разве не прав был Агент Смит? Мы как вирус Эболы, который быстро размножается, торопясь убить организм, который его приютил.
Ты скажешь, и с полным правом, что Агента Смита не существует. Что он — порождение фантазии сценариста. Что это — попытка пробудить нашу совесть. Но это такой же значимый образ, как доктор Фауст или доктор Франкенштейн. Кристофер Марло и Мэри Шелли сочинили фантастические истории, чтобы предупредить нас об ужасах рыночного общества, которое тогда еще только зарождалось.
Такие предупреждения, в литературе, искусстве и кино, означают, что еще не все потеряно. Раз нас предупреждают, то мы можем измениться и не превратиться окончательно в эпидемию, в рак, в вирус, угрожающий самому существованию планеты.
Вирусы, опухоли или бактерии не обладают сознанием. А мы обладаем. Для нас сейчас самое время показать, что Агент Смит не прав. Но для этого мы должны научиться мыслить критически и посмотреть со стороны на самое грозное и катастрофическое наше создание: на рыночное общество, которое постепенно стало господствовать над нами, одновременно объявив войну планете Земля.
Рыночные общества появились, когда меновая ценность восторжествовала над жизненной ценностью. Я тебе уже рассказывал об этом подробно во второй главе книги.

Мы с тобой увидели, как это торжество открыло ворота и несказанному богатству, и немыслимым бедствиям. Общество стало превращаться в большой механизм. Человечество стало производить множество невиданных товаров, которых раньше не было, но одновременно люди из хозяев машин превратились в слуг машин. А сейчас мы увидим, почему победа меновой стоимости поставила всю планету на грань экологической катастрофы.
Итак, лето. Внезапно над нашим домом на Эгине пролетают три пожарных самолета, направляющиеся в сторону Пелопоннеса. Мы всматриваемся, куда они летят, и видим: над горой Парнас поднимается и клубится черный дым. Вот он уже закрывает солнце. Вот уже темнота посреди бела дня, чего никогда раньше не было. Нам не нужно даже включать новости, чтобы понять, что прямо у нас на глазах происходит настоящая катастрофа.
Но все же. Ты знаешь, что эта катастрофа увеличила меновые ценности нашего общества? С точки зрения меновых ценностей пожар увеличил, а не уменьшил, количественное богатство нашего общества, если брать меновую стоимость в целом!
Это смешно и страшно, но это так. До пожара деревья не имеют вообще никакой меновой стоимости. Как и кукушки, зайцы и все животные и растения в этом лесу. Поэтому сколько бы ни сгорело деревьев, сколько бы ни осталось золы и пепла, сколько бы зверей ни погибло мучительной смертью от пламени и удушья, меновая стоимость вещей от этого ничуть не пострадает. Даже если сгорят
соседние дома, их меновая стоимость не упадет: ведь все дома застрахованы, а государство поможет владельцам заново отстроиться. А что до воспоминаний жителей (как прекрасен был лес вокруг, и рамка с фотографией бабушки, гуляющей среди деревьев) — все это также не имеет, во всяком случае обычно не имеет, меновой стоимости, разве что жизненную ценность.
Напротив, пожарные самолеты, которые пролетали над нашим домом, потребляли авиационный керосин, который имеет большую меновую стоимость, и его потребление увеличило доход его производителю. То же и с бензином для пожарных машин, которые потребляют машины, пока мчатся к охваченному огнем лесом, пытаясь остановить уничтожение наших жизненных ценностей. Затем нужно восстановить сгоревшие дома, вновь соорудить поврежденные линии электропередач: уже все материалы, которые для этого потребуются, имеют меновую стоимость. Эта меновая стоимость возникла в огнях пламени и уже включена в национальный доход. Теперь, я думаю, ты видишь суть проблемы.

Рыночные общества признают исключительно меновую стоимость, которая решительно подчиняет себе жизненную ценность.

Разумеется, и деятельность людей, производящих меновую стоимость, развертывается за счет людей, производящих лишь жизненную ценность.
Возьмем спорт. Некогда единственная польза от спорта была радость от игры, слава победы на Олимпийских состязаниях и хорошее самочувствие после тренировок. Но как только хорошие впечатления и медали стали приобретать меновую стоимость, спорт стал рыночным товаром, как в XVIII веке в Британии товарами стали труд и земля.
В наши дни все внимание людей приковано к телевизору. В телевизоре продается спорт для болельщиков, и сами спортсмены по телевизору продают, снимаясь в рекламе, все что угодно, от автомобилей до гамбургеров. Таким образом, меновая ценность золотой медали на Олимпийских играх или гола на Мундиале определяется меновой ценностью автомобилей и гамбургеров, которые спортсмен рекламирует телезрителям. Точно так же в XVIII веке меновая ценность полоски земли стала определяться меновой ценностью шерсти, состриженной с овец, пасущихся на этой земле.
При этом торжество меновой стоимости спорта подрывает жизненную ценность спорта. Чемпионы вынуждены, с целью увеличить меновую стоимость своих усилий, делать вещи, враждебные спортивной радости и пользе от спорта. Например, они продолжают борьбу, хотя их здоровье пошатнулось, и тем самым делают себя инвалидами. Или они тайно принимают стимулирующие лекарства, причем задолго до соревнований, чтобы во время контроля уже не были видны следы этих лекарств — тем самым они наращивают свою мышечную массу, но на всю жизнь подрывают свое здоровье.

Одним словом, все, что привлекает общественное внимание и удобно для размещения рекламы, приобретает меновую ценность; но эта меновая ценность губительна для жизненной ценности, для самой человеческой жизни.

Телевизионное масштабирование меновых ценностей превратило олимпийские игры в гладиаторскую арену, на которой сталкиваются насмерть фармацевтические компании. Их достижения превращают спортсменов в перекачанные манекены. Это все идет во вред нашей культуре: телевизионный спорт, вместо того чтобы вдохновлять
нас на спортивные занятия, превратился в реалити-шоу, в предмет общего любопытства на диване.
Не случайно Руперт Мердок, австралийский медиамагнат, сказал что-то запредельное: «Не бойтесь недооценить ум телезрителей: чем бóльшими идиотами вы их считаете, тем больше денег заработаете». Иначе говоря, чтобы увеличить меновую стоимость вещи, нужно уничтожить ее жизненный смысл.

Но хуже всего приходится не телезрителям-идиотам, а природе. Торжество меновой стоимости не просто оглупляет культуру, но громит планету, которая только и дает нам жизнь. Представь, если космонавты превратят в помойку свой космический корабль. Но человечество делает то же самое последние триста лет: оно ищет только выгоды, извлекает из всего все больше прибыли, и так
выгода уже властвует над душами и телами людей.

Перевод: Александр Марков

Сообщение Отрывок книги Яниса Варуфакиса «Беседы с дочерью об экономике» появились сначала на Ad Marginem.

Отрывок из книги «Как делаются деньги?»

Anastasia Kolesnik — Fri, 16 Oct 2020 12:01:59 +0000

Переиздаем работу Уле Бьерга «Как делаются деньги?», где он предлагает философский анализ денег в современном капитализме. В приведенном ниже фрагменте автор разбирает концепт эффективного рынка.

Если современные финансы, как предлагает Бернстайн, были рождены в момент публикации статьи «Выбор портфеля» (Portfolio Selection) Гарри Марковица, то можно сказать, что зачата дисциплина была публикацией докторской диссертации Луи Башелье «Теория спекуляций» (The Theory of Speculation) в 1900 году. В свое время эта диссертация считалась оригинальной, хотя и странноватой, работой в области стохастического анализа. Ее новаторские качества удалось полностью распознать только в 1950-х, когда она была обнаружена американскими исследователями финансов. Новизна и важность работы Башелье заключается в формулировании двух взаимосвязанных идей, определяющих парадигму современных финансов: работа с ценовыми колебаниями как со случайными данными и применение стохастического анализа к их изучению.

Башелье делает принципиальное разделение между двумя типами вероятностей. Первая — «вероятность, которую можно назвать математической, то есть которая определяется априори. Это то, что изучается в случае азартных игр». Вторая — «вероятность, зависящая от будущих событий, которую, следовательно, невозможно предсказать математически». Башелье интересует только первый тип вероятности. Искусная теоретическая уловка позволяет ему пренебречь вторым типом:

Эту самую последнюю вероятность спекулянт пытается предсказать; он анализирует причины, которые могут повлиять на рост или падение рынка и амплитуду движений. Его умозаключения сугубо личные, ибо у его коллеги непременно будет противоположное мнение. Создается впечатление, что рынок, то есть сборище спекулянтов, не должен верить в заданный момент ни в рост, ни в падение, поскольку для каждой объявляемой цены покупателей столь же много, сколь и продавцов <…> В заданный момент рынок не верит ни в рост, ни в падение истинной цены.

Тут мы обнаруживаем зачаточную формулировку гипотезы эффективного рынка. Колебания цен на финансовых рынках на самом деле зависят от того, что реально происходит в экономике с теми активами, которые торгуются на этих рынках. Тем не менее накопленные на рынке знания покупателей и продавцов означают, что предвосхищение существенных будущих событий уже содержится в текущих ценах акций и ценных бумаг. Ключевой фигурой, открывшей работы Башелье для англоязычного мира финансов, является Пол Самуэльсон. Основной вклад Самуэльсона в современные финансы заключается в усовершенствовании идеи о рыночной эффективности. Он дает краткую формулировку гипотезы эффективного рынка: «На конкурентных рынках на всякого продавца найдется покупатель. Если можно быть уверенным, что цена вырастет, значит она уже выросла».

Признаки кантианства в различии, которое Башелье делает между двумя типами вероятностей, можно считать очевидными. Ключевым компонентом кантовского критического исследования пределов чистого спекулятивного разума представляется различие между познанием априори и апостериори. Последнее является знанием, проистекающим из заблуждающегося чувственного опыта, в то время как первое является знанием о самих условиях возможности, структурирующих переживание мира. К этим условиям возможности можно подобраться через чистое дедуктивное размышление, не зависящее от ошибочного эмпирического опыта. Сам Башелье определяет первую из своих двух вероятностей, а именно математическую, как априорную, из чего можно заключить, что второй тип вероятности, то есть вероятность, зависящая от будущих событий, является апостериорной.

Идея об эффективности рынка, которую продвигали Башелье, Самуэльсон и многие другие, держится на предпосылке о том, что апостериорная вероятность непредсказуема. Это не означает, что будущее полностью непредсказуемо. Если бы нас интересовало инвестирование денег в фермерское хозяйство, мы могли бы резонно предсказать, что урожай зерновых, высаженных весной, можно собрать и продать осенью. Но все остальные потенциальные покупатели или продавцы акций в сельхозиндустрии тоже обладают этим базовым знанием, и оно уже учтено в текущих ценах, по которым акции готовы купить или продать на рынке. Поэтому цены акции в сельхозиндустрии очевидно не колеблются в соответствии с предсказуемой сменой сезонов; они не снижаются зимой, когда поля пустуют, и не взлетают летом, когда зерновые подрастают и приближается время сбора урожая.

Что может повлиять на цены, так это непредвиденные события. Если в один год случается сильная засуха, снижающая урожайность, это, вероятно, приведет к падению стоимости акций сельхозпредприятий. Однако падение происходит не тогда, когда засуха уже случилась, а тогда, когда становятся известными прогнозы о засухе. Для того чтобы извлечь выгоду из изменений цены, связанных с будущими событиями, индивидуальный инвестор должен знать о том, что грядет данное событие, прежде остального рынка. Если один инвестор обладает лучшим способом предсказания погоды, он может осуществлять прибыльные торги исходя из своего более точного знания о будущей урожайности.

Кутнер обобщает эту мысль так:

Если бы некая значительная группа покупателей считала, что цены слишком низкие, их покупательская активность привела бы к росту цен. Обратное было бы верно для продавцов. За исключением увеличения стоимости через нераспределенную прибыль, условно ожидаемая цена на завтра с учетом сегодняшней цены — это сегодняшняя цена. В таком мире единственные возможные ценовые изменения возникают с появлением новой информации. Поскольку нет причин ожидать, что эта информация будет выглядеть неслучайной, изменения цены акции от одного момента времени к другому должны быть случайными движениями, статистически независимыми друг от друга.

Гипотеза эффективного рынка гласит: при идеальных условиях рынок сам мгновенно подстраивается к новой информации. На эффективном рынке невозможно получить прибыль, торгуя исходя из новой информации, поскольку все потенциальные покупатели и продавцы акций или других ценных бумаг реагируют одновременно, стоит этой информации стать известной. Эта черта определяет гипотезу эффективного рынка так, как ее сформулировал Юджин Фама. Так как эта формулировка часто считается авторитетной, мы процитируем Фаму подробно:

Основная роль рынка капитала заключается в распределении права собственности на основной капитал, находящийся в экономике. В общем, идеальным рынком является тот, где цены являются верными сигналами о том, как надо распределять ресурсы: то есть рынок, где фирмы могут принимать решения об инвестициях в производство, а инвесторы могут выбирать среди ценных бумаг, которые отображают права собственности на деятельность компании, предполагая, что цена ценной бумаги в каждый момент времени «полностью отражает» всю доступную информацию. Рынок, где цены всегда «полностью отражают» доступную информацию, называется эффективным.

Самый очевидный вопрос, который ставит гипотеза эффективного рынка: «Являются ли реальные рынки действительно эффективными?» Однако прежде чем мы углубимся в этот вопрос, стоит рассмотреть эпистемологический статус гипотезы эффективного рынка. Что на самом деле она говорит? И о чем она это говорит? Самуэльсон затрагивает данный аспект, когда рассматривает различные интерпретации понятия рыночной эффективности:

1. Является ли это верным фактом применительно к хорошо организованным рынкам зерна и товаров? Применительно к ценам обыкновенных акций на фондовом рынке? Применительно к рынкам фьючерсов на зерно или другое сырье в противоположность движению фактических «цен спот» для конкретного товара?
2. Или это просто интересная (отвергаемая) гипотеза о фактических рынках, которую как-то эмпирически можно проверить?
3. Или же это обоснованное умозаключение (подобное теореме Пифагора применительно к евклидовым треугольникам), чья истинность непреложна как то, что 2 + 2 = 4?

Вновь мы, похоже, имеем дело с ключевым кантианским различием между аналитическими и синтетическими суждениями. Грубо говоря, аналитическое суждение проясняет значение концепта. Когда я говорю, «золото — желтое», предикат «желтое» уже учтен в определяющих характеристиках субъекта «золото». Суждение всего лишь утверждает этот смысл. Синтетические суждения, в свою очередь, идут дальше определяющих характеристик концепта. Когда я говорю, «золото иногда используется как деньги», этот предикат не учтен в понятии «золото». Если утверждение верно, оно содержит новое знание.

В первой и второй интерпретациях, приведенных Самуэльсоном, ГЭР обладает статусом фактического или гипотетического утверждения о реально существующих рынках. Истинность такого утверждения определяется через эмпирическое тестирование. В этих интерпретациях ГЭР является синтетическим суждением. В третьей интерпретации ГЭР не предполагает сообщать что-либо о каких бы то ни было реальных рынках. Она просто проясняет концепцию «рыночной эффективности». В этой интерпретации ГЭР является аналитическим суждением, истинность которого может быть доказана логически. Именно такое доказательство Самуэльсон нам предоставляет. Статья, в которой все это появляется, уместно озаглавлена «Доказательство того, что верно ожидаемые цены колеблются произвольно».

Если мы рассмотрим то, как Фама формулирует ГЭР, станет очевидно, что он тоже не говорит о реально существующих рынках. В приведенной выше цитате он отсылает к «идеальному» рынку и завершает показательно аналитическим суждением: «Рынок, где цены всегда “полностью отражают” доступную информацию, называется “эффективным”». В качестве аналитического суждения ГЭР утверждает, что на идеально эффективном рынке невозможно делать прибылеприносящие предсказания относительно будущих движений цен.

Все же задача работы Фамы не только в том, чтобы сделать явными теоретические предпосылки ГЭР, но и в том, чтобы протестировать эмпирическую обоснованность утверждения. Фама различает три формы эффективности: слабую, полусильную и сильную. В случае слабой эффективности предполагается, что цены, по которым ведутся торги, отражают всю прошлую общедоступную информацию. Полусильная форма эффективности также предполагает, что цены моментально корректируются в соответствии с новой информацией. А сильная форма эффективности дополнительно предполагает, что цены отражают даже закрытую, или «инсайдерскую», информацию. С помощью обстоятельного обзора существующей литературы Фама приходит к выводу, что рынки соответствуют двум первым формам эффективности, а существование трейдеров с эксклюзивным доступом к информации, похоже, не мешает общей эффективности рынка. Поэтому Фама заключает, что «доказательства в пользу модели эффективных рынков обширны, а доказательств обратного (что несколько нетипично для экономической науки) — мало».

Здесь мы видим, как Фама обращается с ГЭР не только как с аналитическим, но и как с синтетическим суждением. Он даже в состоянии обосновать это суждение. Статья Фамы представляет собой кульминацию эволюции современных неоклассических финансов. ГЭР больше не является всего лишь теоретической идеей в умах абстрактных экономических мыслителей, она становится точной моделью реально существующих финансовых рынков.

Сообщение Отрывок из книги «Как делаются деньги?» появились сначала на Ad Marginem.

Презентация книги Дэвида Гребера «Бредовая работа»

Anastasia Kolesnik — Sat, 22 Aug 2020 14:03:53 +0000

Публикуем перевод расшифровки онлайн-презентации первого издания книги Дэвида Гребера «Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда». В дискуссии приняли участие: Дэвид Гребер, один из переводчиков книги Армен Арамян, социолог Григорий Юдин (признан Минюстом иностранным агентом), а также художницы и основательницы медиа-активистского объединения «Кафе-мороженое» Настя Дмитриевская и Даша Юрийчук.

Григорий Юдин. Как мы будем действовать: сначала я предоставлю Дэвиду возможность самому рассказать о книге и о том, что произошло с момента ее публикации. Затем остальные участники беседы поделятся своими впечатлениями о книге и о ее тематике, а потом мы начнем принимать вопросы от слушателей. Слушатели могут задавать свои вопросы на YouTube — для этого у нас открыто специальное окно лайв-чата. Я не могу обещать, что смогу прочитать все вопросы, но все равно постараюсь задать их Дэвиду и остальным участникам разговора.

Итак, Дэвид, в первую очередь – спасибо за книгу! Во вторую очередь — спасибо, что вы с нами. Вам слово.

Дэвид Гребер. Жаль, что я не могу быть с вами лично. Как долго вы хотите, чтобы я говорил? На эту тему я могу говорить вечно.

Григорий Юдин. Какое мне следует поставить ограничение? 15 минут было бы хорошо, но, если вам нужно больше, то мы можем дать вам больше времени.

Дэвид Гребер. Думаю, сначала мне стоит немного рассказать о том, как я пришел к тому, чтобы начать писать эту книгу, так как это была единственная книга, которую, как мне казалось, я был практически обязан написать. Она была адаптирована из эссе, которое было написано почти что в шутку. Ключевая идея книги была одной из тех, которую я случайно заметил и о которой много думал, изредка болтая о ней на вечеринках, но написать о ней мне не приходило в голову до тех пор, как один мой друг не начал выпускать новый журнал (Strike! (Забастовка!) — журнал, образовавшийся из цикла публикаций International Times). Так вот, мой знакомый сказал мне: «Мы затеяли один новый проект. У тебя есть что-нибудь уже написанное или какая-нибудь идея о чем-то очень провокационном, о чем ты мог бы написать, что никто кроме нашего журнала бы не согласился напечатать?» Я подумал: «Окей, у меня есть несколько таких задумок». Так что я решил написать о бредовых работах, потому что со мной постоянно происходила одна странная вещь.

Вообще, я не из класса профессиональных управленцев — у меня скорее более пролетарское происхождение — так что тот факт, что я антрополог, обозначает, что я антрополог в двух смыслах. С одной стороны, я профессиональный антрополог, но в то же время я постоянно пытаюсь разобраться в социальной среде, в которой существуют различные академики и люди, с которыми они склонны дружить, общаться, встречаться, заводить семью — то есть те, кого я часто встречаю на всяких странных мероприятиях чуждых нормальному светскому обществу. Я всегда пытаюсь понять различные правила их жизни, так что в таких случаях я часто пристаю к людям и спрашиваю их, мол, «чем вообще целыми днями занимаются те, кто сидит в офисах?». Допустим, у такого-то человека такая-то должность — что она вообще означает? Что вообще делает, например, «вице-президент креативного развития», который все время выглядит очень занятым? Так что я знакомлюсь с этими людьми и долго их расспрашиваю. Иногда я спрашиваю кого-то, чем они занимаются, и они отвечают: «Ой, да ничем особенным». Может показаться, что они просто стесняются, так что я обычно заказываю парочку напитков, чтобы узнать всю подноготную, и в конце концов они признаются: оказывается, их предыдущий ответ был абсолютно буквальным. Они всерьез ничем не заняты целыми днями, так что они просто сидят, обновляют свой профиль на Facebook, притворяются, что работают, отправляют много электронных писем, играют в компьютерные игры — все, что со стороны выглядит как работа. В общем и целом, они просто тратят время. В некоторых случаях они тратят время между теми редкими моментами, когда действительно нужно выполнить какое-нибудь задание, а в других они тратят время просто потому, что им вообще никогда ничего не нужно делать. «Господи, — подумал я, — сколько таких людей, и как они могут существовать в той системе, которая, казалось бы, создана специально, чтобы избавиться от подобного рода проблем?»

Нам все время говорят, дескать, у капитализма много проблем, но зато он хотя бы эффективен. Так что кажется, что такая расточительность невозможна в условиях рыночной экономики — что людям могут платить огромные деньги за то, что они целыми днями сидят и ничего не делают. И все же такое происходит, так что я подумал: «Окей, напишу об этом статью». Я решил подойти к вопросу с политической перспективы: знаете, сто лет назад Джон Мейнард Кейнс сказал, что сейчас мы будем работать 15-часовые недели. Что-то явно пошло не так: вызвана ли проблема недостаточной механизацией труда? На самом же деле, если мы посмотрим на работы, которыми люди занимались в 20-е и 30-е годы, то увидим, что многие из них действительно были упразднены в пользу автоматизации. Однако кажется, будто вместо того, чтобы равномерно распределить оставшуюся работу так, чтобы все могли работать по четыре часа в день, они решили создать бутафорские работы и заставить нас на них сидеть целыми днями. Кто вообще эти «они»? Как это всё произошло? Я сделал такое предположение: с точки зрения политики, это очень выгодно людям во власти. В классическом социалистическом государстве — в Советском Союзе — власти выдумывали ненастоящие должности для пролетариев для удовлетворения требований о полном трудоустройстве. Кажется, капитализм похожим образом выдумывает ненастоящие должности для «белых воротничков», чтобы эти работники разделяли взгляды своего менеджмента и тех, кто управляет разными организациями, но на самом деле просто сидит на работе и чувствует себя важным администратором низшего звена. Так что я считаю, что существование бутафорской работы по крайней мере выгодно людям во власти. Единственное, чего они боятся — это того, что у людей будет слишком много свободного времени и возможностей задуматься о своем положении.

В общем, я написал статью, но это всё было своего рода шуткой: я не знал сколько таких людей на самом деле существует. Может, то, что я сам с ними постоянно сталкивался, было совпадением. Однако, когда эссе опубликовали, я был просто ошарашен: в течение двух-трех недель статью успели перевести на 20 разных языков. Она, видимо, потрясла весь мир. Мне присылали кучу разных сообщений, некоторые из них от людей, работающих в финансовом секторе, которые писали: «Я работаю в финансах… Знаешь, сегодня мне прислали твою статью уже пять раз. Наша компания уже делает из нее памфлеты, мы с моими знакомыми собираемся их раздавать». Я подумал: «Да уж, видимо вам, ребятам из финансового сектора, действительно нечего делать, раз у вас есть время на всё это».

Иногда мне присылали настоящие конфессии, например: «Мой бог, всё так и есть! Я корпоративный юрист и не приношу миру никакой пользы, я абсолютно несчастен». Наконец-то вышел текст о том, что никто доселе не имел права обсуждать. Величайшее табу — это признание этих людей, что они на самом деле ничего не делают, или хотя бы чувствуют, что ничего не делают. Одно привело к другому, и в какой-то момент люди из журнала Strike! затеяли кампанию (они мне об этом не сообщили), согласно которой они расклеили вырезанные фразы из моей статьи по всему лондонскому метро в день, когда все возвращались в город с рождественских каникул. Так что вместо рекламы они поместили фразы вроде «Если твоя работа исчезнет, какая будет разница?», «Приносит ли твоя работа какую-либо пользу обществу?».

YouGov — пожалуй, самая большая организация общественных опросов в Соединенном Королевстве — задала британцам именно эти вопросы и узнала, что 37% считают, что их работа ни на что не влияет и только 50% были убеждены, что их работа приносит какую-то пользу. Остальные 13% были не уверены. Я был в шоке: думал, в худшем случае, цифра будет в районе 15-20%, но на деле таких людей — треть. Тогда я подумал: «Да, наверное, надо будет по-настоящему это исследовать и разобраться в этом». Я принял решение использовать в меньшей степени статистические данные (это не самый привычный для меня метод), скорее полагаясь на этнографический метод. Хотя это конечно не идеальный этнографический подход: нельзя просто пойти и начать работать на бредовой должности, потому что то, что я всерьез хотел показать, — это то, сколько таких бредовых работ существует, как они возникают и каково работать на одной из них.

В конце концов, я написал своим подписчикам в Twitter: «Если у вас когда-либо была бредовая работа, пишите мне по электронному адресу бредоваяуменяработаиликак@gmail.com». На тот момент у меня было около сотни тысяч подписчиков (может, пятьдесят) — достаточно, чтобы устроить опрос, хоть я и понимаю, что такая предвзятая выборка не подходит для статистического анализа, ведь многие из них уже были открыты к моим идеям. Это, на мой взгляд, не имеет значения, так как мы уже знаем статистику, что треть британцев считает свою работу бесполезной, так что я просто хотел их расспросить о том, каково это.

Люди начали присылать мне длинные истории целыми сотнями, я отвечал большинству и с некоторыми из них переписываюсь и дружу и до сих пор. Я понял, что эти люди чрезвычайно проницательны, хотя это меня, конечно, не удивило. В конце концов, они целыми днями сидят без дела: чем им еще заниматься кроме как думать о том, как это с ними вообще произошло, и пытаться это анализировать? Так что я начал размышлять об этом вместе с ними, чтобы попытаться узнать о разных видах бредовых работ и о том, как они возникают.

Люди отреагировали на книгу достаточно интересным образом. В целом отзывы следуют логичной закономерности. Примерно треть (может, четверть) человек говорит: «Всё это полный бред. Зачем кому-либо нанимать того, кто им не нужен? Я бы никогда не взял на работу бесполезного человека». Особенно часто такие отзывы присылают те, кто находятся в позиции кого-то нанимать или увольнять. Есть еще те, кто начитались Айн Рэнд и очень сильно верят в рыночную систему, которые пишут: «Ну, этого не может быть по определению рыночной экономики. Он наверняка не прав. В любом случае, его статистика скорее всего притянута за уши и/или применима только к Великобритании. В США/«моей стране» все наверняка иначе». В итоге треть или четверть отказываются в это верить, а остальные часто говорят: «Ты думаешь, это для меня новая информация? Это очевидно, все об этом знают!» Либо им не нужно ничего доказывать, либо они реагируют, мол: «Наконец-то мне можно об этом говорить!» Последний вариант мне кажется наиболее стоящим, особенно учитывая то, сколько человек мне начали писать: «Я всю жизнь об этом думаю, но это нельзя обсуждать. У этого феномена раньше не было названия. Я думал, это происходит только со мной, кто случайно оказался на единственной в мире абсолютно бесполезной работе, а сейчас я понимаю, что миллионы находятся в такой же ситуации». В общем, это было очень приятно, и мне до сих пор приходят такие письма пару раз в неделю от тех, кто только что добрался до книги или эссе.

Одна из ключевых идей книги — то, что существует обратно пропорциональное отношение между тем, насколько твоя работа приносит пользу остальным, и тем, сколько тебе платят. Иначе говоря, чем полезнее твоя работа, тем меньше тебе за нее будут платить. В нынешнем положении карантина это вышло на передний план, и многие стали это замечать. В то же время, из-за эпидемии большому количеству человек пришлось начать работать из дома, и они стали замечать то, насколько ничтожное количество времени отнимает их реальный труд. Вывод для них такой: «От меня ждут, что я буду сидеть на работе восемь часов в день на протяжении десяти лет. На самом же деле я могу все успеть за 15 минут за день; так почему я вообще здесь сижу?». В общем, вот две главные реакции с момента публикации книги.

Григорий Юдин. Во введении вы пишете, что книга на самом деле намерена сыграть роль «стрелы, направленной в самое сердце нашей цивилизации». То есть у книги была некоторая моральная задача, задача изменить моральное положение вещей. Как, вы думаете, она поспособствовала изменению этой моральной ситуации, учитывая ее мгновенное распространение по всему миру? Какой эффект она произвела?

Дэвид Гребер. Ну, я не знаю. Я не уверен, насколько изменилось отношение к проблеме. До публикации моей книги не было проведено ни одного опроса на эту тему — это было тем, что никто не мог обсуждать вслух. Была какая-то анкета по поводу уровня вовлеченности людей на работе: вычисляли уровень «позитивной» и «негативной» вовлеченности. Звучит как какой-то бред, но в итоге выяснилось, что большинство человек никак не заинтересовано в своей должности, просто действует на автопилоте, не обращает внимание — в общем, им по-настоящему плевать. Так что исследователи вовлеченности работников выяснили, что экстремальных инцидентов по девять процентов с обеих сторон спектра: около 9% работников по всему миру действительно стараются хорошо работать, и примерно столько же ненавидят свою работу. Остальные 82% где-то посередине. Это — единственное известное мне исследование, которое хоть сколько-то похоже на мое.

Так что то, как моя книга поменяла чье-либо отношение к бредовым работам, – неизвестно. Люди вообще достаточно разозлены на мир работы. Правда, когда я сказал, что книга задумывалась как «стрела, направленная в самое сердце нашей цивилизации», я в первую очередь подразумевал моральное восприятие работы. И его ужасно сложно начать менять по уже упомянутой причине. Так что моя предыдущая книга о долгах и эта новая книга о бредовых работах схожи в том, что обе были написаны как вызовы распространенному «моральному» объяснению капитализма (т. е. финансового капитализма).

Наша современная система капитализма основана на вечно добывающих деньги финансовых индустриях, которые по-хорошему просто заняты профессиональным государственно санкционированным вымогательством и являются инструментом для создания и контроля гражданских долгов. На самом деле, это очень похоже на феодализм. Эту систему не обосновать никакими стандартными прагматичными аргументами в поддержку капитализма. Очевидно, что всегда будут те, кто скажет: «Да нет, все эти цифры выдуманы, люди по всему миру становятся все более богатыми, счастливыми, здоровыми, образованными и т. д.» А потом оказывается, что на самом деле 95% положительных изменений произошло в Китае, а за его пределами все наоборот становится только хуже (хотя, конечно, Китай не следовал ничьим правилам).

Вот общепринятый контраргумент: большинство людей в богатых странах знают, что их дети и потомки будут менее успешными, чем они сами, менее финансово обеспеченными, им будет сложнее выйти на пенсию и т. д. Технологический прогресс тоже застоялся. В общем, предположение, что капитализм производит политическую стабильность, явно уже не работает. Так что единственные оставшиеся аргументы — это аргумент, что «альтернативы еще хуже», и моральные аргументы. Думаю, мы не уделяем моральным аргументам достаточно внимания, потому что те же люди, которые ненавидят Систему и согласны с тем, что она разрушительна, часто соглашаются с идеей, что любой, кто не выплачивает долги, — плохой, аморальный индивид. Они испытывают моральную нужду платить по долгам, хотя, например, Дональд Трамп… Сколько раз он себя признавал банкротом — 12? 15? Богачи вроде него не считают, что им нужно платить по своим долгам. При всем при этом, они каким-то образом понимают, что бедняки обычно ведут себя добросовестно (покуда они теоретически могут вернуть занятое), так что они основали экономику на базе распространенных моральных устоев касательно долгов, согласно которым те, кто не платят по долгам, — отбросы и негодяи.

То же самое и с работой. Почему такие взгляды постоянно поддерживаются популярными общественными движениями, движениями рабочего класса и т. д.? Потому что эти моральные аргументы действительно вызывают у них отклик, они правда работают. Так что существуют актуальные моральные устои о долгах и моральные устои о работе. Суть последних такова — если ты не работаешь усерднее, чем тебе хочется, над чем-то, над чем тебе не нравится работать, на человека, который тебе не приятен, то ты аморален. Работа должна быть страданием, это очень по-христиански. Так ты расплачиваешься за своё счастье болью. А если же ты не работаешь, но на что-то все-таки рассчитываешь, то ты тунеядец, хапуга, морально нелегитимный человек. И люди чрезвычайно серьезно относятся к этой «проблеме бездельников» — к тому, что кто-то может попытаться что-то получить просто так. Результат такого отношения порочен, так как очевидно, что мы убиваем планету во многом потому, что работаем слишком много. Если все перестанут работать слишком много, если все прямо сейчас мгновенно сократят количество своих рабочих часов в два раза, то это будет лучшим возможным способом продлить жизнь человечества. Да, конечно, есть лучшие способы спасти планету, но этот — самый простой. Это бы все поменяло.

Каждый раз, когда случается кризис, кто-то обязан написать что-то вроде «нам всем нужно больше работать». Точно так же, единственное, о чем левые и правые не спорят, это то, что работа — это хорошо. Даже не труд как таковой, а именно работа, то есть работа на кого-то еще. Мой любимый пример: на любом протесте у людей будут картонные таблички, на которых всегда написано, что они против чего-то, но за рабочие места. Например: «меньше денег на войну, больше денег на создание рабочих мест» или «меньше денег на тюрьмы, больше денег на создание рабочих мест». Работа, работа, работа, работа… У каждого должна быть работа, а в то же время какой-нибудь идущий мимо правый смотрит на этих неопрятных протестующих и говорит: «Эй вы, хиппи, идите работайте!». Единственное, с чем все согласны, — это то, что каждый должен иметь работу и трудиться денно и нощно. Этот очевидно морально-этический аргумент, приводящий к тому, что все слишком много работают, невероятно пагубен.

Григорий Юдин. На самом деле, я должен признаться, что испытал некоторое облегчение, когда впервые прочитал вашу книгу, потому что я был одним из тех, кто чувствовал себя виноватым в двух отношениях одновременно. С одной стороны, я испытывал чувство вины из-за того, что неизбежно находил часть своей работы бредовой. С другой стороны, мне было стыдно, так как мне была дана возможность работать на по-настоящему значимой работе, но я все равно иногда бывал ей недоволен и воспринимал ее как отчасти бредовую. Это вызывает немного странное чувство, хотя очевидно, что сама по себе книга работает как часть решения этой самой моральной проблемы, покуда она изменяет наше восприятие своей работы. Сейчас я бы хотел спросить других участников беседы об их впечатлениях о своей собственной работе. Армен, ты мог бы поделиться своими размышлениями по этому поводу? И я имею в виду не только непосредственно о работе переводчика.

Армен Арамян. Да, хорошо. Я задумался о том, как я могу присоединиться к этому разговору, и остановился на следующей идее. Как вы могли уже заметить, я достаточно молодой человек, так что у меня нет долгого опыта работы на полную ставку. Поэтому мне хотелось бы думать, что я не смогу себя отождествить с людьми, о которых рассказывается в книге, и с их работами — при всем при этом, у меня это почему-то получилось. Пусть у меня и нет полноценной офисной работы, где я бы должен был бы сидеть восемь часов в день, я все равно чувствую позыв симулировать то, что я полезен как работник и вообще делаю что-то полезное.

Я не буду сам сейчас размышлять о книге, так что скорее задам вопрос остальным участникам беседы (особенно вам, Дэвид), так как я думаю, что в вашей ранней книге о бюрократии (или в другой, я уже запутался) есть критика университетского образования и развитие идеи некоторой инфляции высшего образования. Согласно этой идее, в современном мире, чтобы получить хоть какую-либо работу, нужно иметь высшее образование. Так вот, прочитав и переведя «Бредовые Работы», я понял, что мой опыт в образовательной системе (т. е. мой опыт студента) тоже сильно напоминает это ощущение бессмысленности, будто бы сам процесс учебы в такой неподвижной стандартизированной образовательной среде выглядит бредовым. Это проявляется, когда, например, нужно прочитать какой-нибудь текст, просто чтобы ответить на вопрос о нем на экзамене. Процесс оценки и обратной связи, внедренный в современное образование, строго формален, и я думаю, что в нынешнем высшем образовании — и, может, не только в высшем, но в образовании вообще — критерии оценки «знания» и «экспертизы» становятся все более и более формальными, что только усиливает это ощущение тщетности учебы.

Что вы об этом думаете? Есть ли такая вещь как бредовое образование? Еще одна мысль на эту тему: касается ли этот эффект бредовизации только работ или чего-то больше?

Дэвид Гребер. Я не помню, где я об этом писал, по-моему, я чуть-чуть это упомянул в обеих книгах, но это определенно что-то, что я отметил, как связанное с аспектом финансиализации. Финансовый сектор фактически состоит из долгов разных людей, и, если ты хочешь торговать чужими долгами в безумных количествах, как это делают на Уолл-стрит, то нужно, ясное дело, создать много долгов. Мы редко думаем о том, как именно они создают долги. Большинство регламентов, контролирующих финансовый сектор и другие индустрии, создаются самими индустриями с помощью лоббирования — короче говоря, банки сами пишут законы, которым они в итоге должны подчиняться. Они пишут законопроект, передают его политикам вместе с некоторым количеством денег — в США взяточничество в каком-то смысле законно — а затем эти политики его редактируют и обсуждают. Вот как происходит регламентирование, и, пускай бизнесы жалуются и притворяются, что им это не нравится, в конце концов цель этого процесса состоит в том, чтобы создавать долги.

Поэтому, например, в какой-то момент в США было решено, что фармацевтам отныне нужно было иметь магистерский диплом в фармацевтике. Раньше в Америке было около миллиона фармацевтов, которые прекрасно справлялись со своими обязанностями, часто в течение 30-40 лет, и тут им внезапно нужно было получать магистерскую степень. Понятное дело, чтобы вообще подать заявку в магистратуру, нужно сначала пойти в фармацевтический колледж, а для этого обычно нужно занять деньги. Так что то, что власти требуют в такой ситуации, — это взятие кредита, чтобы пойти в колледж. Конечно, за этим законом стоят люди из финансового сектора, и вообще эта идея креденциализма взаимосвязана с финансиализацией в целом.

Одна подруга моего знакомого, которая занимается искусством, начала создавать всякие забавные тканевые хирургические маски и раздавать их разным работникам. И кто-то ей сказал: «Нет, это незаконно, вам нужна специальная лицензия, чтобы раздавать маски». Естественно, эта лицензия стоит кучу денег, так что задумка всё та же: бери деньги в долг, покупай лицензию, продавай маски, и отдавай часть доходов парням из финансового сектора. Это вымогательство, которое приводит к идее, что образование — это товар, и что цель образования состоит в том, чтобы получить корочку. Это вовсе не новая идея, но стоит помнить, что каждый раз, когда возникает система креденциализма, ее появление сопряжено с тем, что то, что ты изучаешь и то, за что тебе выдают сертификат, имеет мало общего с тем, чем ты будешь занят на самом деле. Именно это было одним из ключевых выводов Вебера, когда он изучал бюрократию — это меритократия, но твои заслуги не имеют ничего общего с самой бюрократией.

Вот, мы с вами, например, обсуждали Китай — там была создана система национальных экзаменов, которые нужно сдать, чтобы стать государственным служащим. В то же время на этих экзаменах проверяют твое знание литературной классики и умение писать о ней эссе. То же самое и в Германии 19-го века: тестировалась способность рассуждать о философии или поэзии на древнегреческом или на латыни, но это никак не связано с тем, что ты будешь городским бюрократом; ты просто в чем-то хорош. Так что само содержание не имеет значения, и сегодня мы видим нечто похожее, когда в бизнес-школах учат жаргону работ Жака Деррида: нет никакой связи с настоящей будущей деятельностью. И ее на самом деле и не должно быть, ведь действительно научиться работать можно только с помощью традиционных методов: кто-то измеряет твой вклад, наблюдает за твоим трудом и т. д. Короче говоря, ученичество.

Да, я думаю, что административное вторжение в образовательную систему опасно. И этот процесс подкрепляет существующие проблемы подобного рода креденциализованной системы, потому что то, что мы видим снова и снова по всему миру (и в чем Америка лидирует), — это огромный рост соотношения числа администраторов к числу преподавателей. И это происходит на всех уровнях образования. Как-то раз мне пришло в голову нечто очевидное (удивительно, что мне понадобилось так много времени, чтобы это увидеть и осознать), и я подумал: «Вау, у нас в университете столько администраторов, что, казалось бы, преподавателям не нужно будет делать никакой административной работы. Но все же оказывается, что чем больше у нас администраторов, тем больше (а не меньше) нам нужно выполнять административной работы. Какой в этом смысл?». Они просто нанимают этих людей, которым нечего делать, чтобы всякие менеджеры чувствовали себя важными. Так что у какого-нибудь исполнительного вице-проректора стратегического планирования или чего-то такого всегда должно быть около шести служащих ему шестёрок, потому что если у тебя нет шестёрок, то ты не важный человек. Затем они решают, что эти шестёрки будут делать — так как они сидят без дела, нужно выдумать им какую-нибудь работу. Тут на моем столе внезапно появляется «опрос о распределении времени», тут мне срочно нужно объяснять разницу между «учебными целями» магистерской и бакалаврской секции одного и того же курса. Кому это вообще надо? Все равно это никто не будет читать, и это просто положат в какой-нибудь архив. Так что это все просто выдумывание занятости для людей с бредовыми работами.

Можно возразить, что это не то, чтобы гибельно, когда дело касается образования, зато в медицине это уж точно смертоносно. Я абсолютно уверен, что люди часто умирают, потому что медсестры и врачи слишком заняты заполнением всяких бланков. У меня есть один хороший знакомый, чей ребенок страдает от хронического заболевания лёгких, потому что их акушерка в момент рождения ребёнка должна была заполнить штук 18 разных бланков. Ребенок уже начинал синеть, но она была обязана закончить заполнять эти анкеты. Короче говоря, люди получают травмы и умирают из-за безумного спроса на бумажную волокиту, которая создана просто для того, чтобы ребята, сидящие в офисах, имели повод существовать.

Правда, это немного отличается от креденциализма, хотя одно другому не мешает. Еще один бредовый аспект, связанный с образовательной средой, который стоит упомянуть, связан с тем, насколько образование все больше и больше стремится подготовить людей к бредовым работам. Это было вскользь упомянуто в книге. Например, сейчас очень важно иметь опыт работы, находясь в университете. Еще 30-40 лет назад, когда я сам учился в колледже, некоторые шли работать, потому что им позарез нужны были деньги, но никто не считал, что «нужно работать, потому что это помогает понять как все устроено в реальном мире». Сейчас превалирует мнение, что, даже если тебе не нужны деньги, все равно нужно успеть поработать хотя бы в одном месте. И стипендии, которые раньше просто так выдавали студентам, сейчас выдают за то, что те будут выполнять какую-нибудь работу. Работа эта чаще всего (даже, скорее, в большинстве случаев) абсолютно бессмысленная. Им, например, говорят сидеть и наблюдать за ксероксами на случай, если те сломаются. Или им нужно почистить какую-нибудь аппаратуру, которую можно почистить за пять минут, но им нужно возиться с ней три часа. Почему они должны этим заниматься? Почему внезапно стало так важно, чтобы у людей был опыт «реального мира», который состоит в том, что тебе нужно сидеть и притворяться, что ты работаешь? Ответ: потому что «реальный мир» в этом и заключается.

Обычно, если ты учишься, то твой труд завязан на разных целях: либо учишься хорошо и получаешь хорошую отметку, либо нет. Пишешь эссе, и оно либо выходит достойным, либо нет. В любом случае, ты что-то производишь, что-то осуществляешь. По большей части это — единственное, чем ты занят в университете, и даже если ты как-то задействован за пределами института, то у тебя есть какие-то цели, достижение которых зависит от качества твоего труда. И это стоит в противоположность совершенно пустой работе, которая вроде как должна быть как «в реальном мире». Так что этот опыт настоящей работы — это опыт, не направленный на осуществление или создание чего-либо. Было бы интересно посмотреть на разные уровни образования и обнаружить, в какой именно момент тебе начинают прививать такое отношение к работе.

Существует теория, что начальная школа в ее нынешнем состоянии была сформирована в 19-ом веке, чтобы подготовить людей к индустриальному труду. Поэтому в школах есть звонки и всем нужно постоянно перемещаться из кабинета в кабинет — естественно, это вовсе не обязательно. Все это предназначено, чтобы выработать привычку работать на фабрике, и на этом основано много разных образовательных учреждений. Но сейчас, когда только мизерный процент выпускников работает на фабрике, зачем это вообще нужно? Почему это нельзя заменить на что-то другое? В каком-то смысле все стало только хуже с точки зрения учебы только для получения корочки, потому что у учителей все меньше и меньше свободы выбора методов преподавания. Все вертится вокруг тестов. Так зачем это нужно, если мы уже не живем в индустриальном обществе? Нужно, чтобы подготовить людей к бредовой работе, где единственное, что важно, это твое умение притворяться работать и ставить галочки. Ну и конечно способность не отмечать то, что это всё очень глупо.

Григорий Юдин. Возможно, мы еще вернемся к теме бредовизации образования, но сейчас я бы хотел попросить Дашу и Настю поделиться своим опытом.

Дарья Юрийчук. Ваша книга для меня была очень терапевтической, так как я шесть лет работала в музее на одной из таких бредовых работ. Я была ассистенткой отдела по образованию и занималась в основном канцелярией. Канцелярия включала такие вещи как, например, получение печатей. Например, для какой-нибудь детской театральной постановки были нужны декорации из музея, но для каждого объекта, покидающего территорию музея, нужно было получить соответствующий пропуск, так что должна была быть специальная бумажка, на которой было написано, что такой-то экспонат можно выносить за пределы музея. Моя работа состояла в том, чтобы организовывать все эти пропуски и бумажки: ходить к каждому менеджеру музея, к главе отдела по безопасности, к главе отдела науки и всё такое. Каждый должен был написать, что объект не является уникальным предметом искусства и так далее… Так что, прочитав вашу книгу, я подумала: «Вот оно!».

На самом деле, я провела на этой работе шесть лет, потому что пошла на нее во время учебы в университете — я работала, чтобы заработать немного денег, чтобы иметь возможность проводить всё оставшееся время в институте. Сейчас, закончив учебу, я решила заняться искусством для другого сайта забесплатно. У меня нет денег — большинство фрилансеров, занятых искусством, находятся на противоположной стороне от бредовых работ. Работа фрилансеров по большей части (но не целиком) не бредовая, но я часто слышу что-то вроде «если ты занимаешься тем, что тебе нравится, если ты занимаешься искусством, то ты не должен просить деньги, потому что ты и так делаешь то, что хочешь». В прошлом году я была одной из авторок театральной постановки о прекариате, и все твердили: «Даша, ты можешь спать хоть весь день, почему ты вообще думаешь, что тебе за это должны еще и платить?».

Так что да, я бы хотела озвучить две вещи. Во-первых, я хочу немного рассказать о нашей группе активистов «Кафе-мороженое», которую мы организовали с Настей Дмитриевской, чтобы помочь институтам искусства и помочь людям, занимающимся репродуктивной работой в разных музеях. В основном это девушки, и они очень мало зарабатывают, но делают практически всю работы за остальных, их в своих отделах даже иногда так и называют — «девушки, которые все делают». Другое направление нашего фокуса, наших действий и занятий, связано с исправлением той пагубной логики, что люди искусства не должны много зарабатывать или ожидать какие-либо деньги за свой труд. Кстати, я часто слышу от анархистов, что ждать зарплату за свою работу — это капиталистическая логика, так что мне интересно узнать, что вы об этом думаете. Еще одна тема, которую мне бы хотелось затронуть, касается репродуктивного труда, о котором говорится в последней главе вашей книги, пусть я и не уверена, что вам нравится этот термин.

Дэвид Гребер. Сам я не использую термин «репродуктивный труд», так как в английском языке слово «репродукция» означает и социальную репродукцию, и физическое произведение на свет детей, так что дискуссия о продукции против репродукции звучит, как обоснование идеи, что придумывать и осуществлять новые идеи – это обязанность мужчин, а женщины скорее больше подходят для биологической продукции тех, кто более оснащен интеллектуально и социально. Конечно, я не хочу усугублять этот стереотип. Более того, мне кажется, что идея «продуктивности» в некотором смысле теологическая, то есть идея создания чего-то из ничего (хотя мы на самом деле на это не способны, а можем только создавать что-то из чего-то еще).

Вы читали книгу, так что уже слышали этот аргумент, но я все больше думаю, что, если мы хотим уйти от этого продуктивизма и увидеть репродуктивный труд (или то, что обычно называют репродуктивным трудом) как парадигматический вид труда, то, как показывают феминистские экономисты, любой труд — это форма заботы. Проще говоря, если ты производишь на фабрике очки, то заботишься о том, чтобы люди могли читать. В таком случае вопрос должен быть такой: «Должно ли это служить базой для какой-то новой системы валюты или квантификации или нет?».

Я не знаю правильного ответа и поэтому спрашиваю об этом своих знакомых. Многие из моих друзей заинтересованы в анализе экономики с анархистской перспективы. В общем, если мы хотим создать альтернативную валюту, которая бы не измеряла «единицы» заботы, то как это можно сделать? Или как можно демонетизировать вещи как можно сильнее? Эти вопросы постоянно всплывают из-за, например, движения за выдачу зарплат за домохозяйство. Люди, которые за это борются, говорят, что, когда они раздавали памфлеты или просили людей подписать петиции, половина женщин, с которыми они говорили, твердила «Да, да, уже давно пора!», в то время как другая половина сказала: «Чего? Домохозяйство — это то, чем я занимаюсь по любви. Мы же не хотим монетизировать любовь». Оба аргумента справедливы: верно, что люди должны быть оплачены за свой труд, так как, если бы вы сами наняли кого-то для этой работы, вы бы платили им кучу денег. В то же время верно и то, что для того, чтобы что-то сделать товаром, это нужно измерить, а это в себя включает различные процедуры, которые противоположны нашим задачам. Наконец, есть еще один аргумент, который вы очень правильно упомянули, что людям кажется, что, если кому-то нравится их работа, то они должны получать за нее меньше денег. Это странная мысль, и нам всем нужно хорошенько задуматься о том, почему и как нам это вбили в голову и как нам это исправить.

Я и сам в этом виноват. Совсем недавно я общался со своим соавтором (сейчас я пишу книгу с одним другом-анархистом, Дэвидом Венгроу), и иногда мы замечали, как мы друг другу говорим: «Настолько весело это все исследовать, не верится, что нам за это платят!». Секундочку. Мы же пишем книгу, которую прочтет куча человек и которая, вероятно, будет полезна обществу, так почему же они не должны нам платить? Что внутри нас заставляет нас так думать просто потому, что нам весело работать? Есть очень распространенный пуританский взгляд, что работа должна быть страданием и что в страдании и заключается главная ценность рабочего процесса. То есть количество твоего страдания напрямую определяет то, насколько ты настоящий взрослый человек — этот жертвенный аспект работы и составляет её полезность.

Как разделить этот жертвенный аспект от аспекта удовольствия от предоставления заботы? Это интересный вопрос: я где-то прочитал, что психологически люди, с одной стороны, хотят, чтобы о них заботились, но еще больше они сами хотят заботиться о ком-то еще. И вот эта забота о других гораздо важнее для психологического здоровья человека. Вот почему пожилые люди часто заводят собак. Если тебе не о ком заботиться, то это может очень плохо сказаться на твоем благосостоянии. Так что в каком-то плане у заботы есть свои уникальные аспекты, но это не значит, что ее не нужно оплачивать. В конце концов мне кажется, что верное решение — это напрочь разделить предоставление базовых средств и человеческий вклад в общество (т. е. работу, должность). Вот почему я постоянно затрагиваю вопрос базового дохода, то есть тот же самый выход, к которому пришли и мои знакомые, выступающие в поддержку оплаты домохозяйства. Хотя сейчас это выглядит чем-то, что будет очень сложно распутать.

Григорий Юдин. Настя, тебе есть, что добавить?

Настя Дмитриевская. Спасибо, мистер Гребер, за вашу книгу. Я хотела бы дальше развить тему, которую затронула Даша, касательно условий, в которых работают работники культурной сферы (вроде деятелей искусства, интеллектуалов и активистов) в постсоветском пространстве. У нас нет стабильного дохода для нашей деятельности, и это, конечно, типичная ситуация. Если сравнить это положение, например, с немецкой сферой искусств, то там деятелям искусств и активистам выдают много государственных средств, при этом не докучая об их продуктивности. В России, к сожалению, так же как в Украине и Белоруссии, нет подобных систем поддержки, что заставило меня задуматься о том, что в нашем регионе бредовые работы — это несколько противоречивый феномен, который помогает тем, кто участвует в культурной деятельности, заработать деньги для проектов или помогает активистам купить себе еду. Это так, потому что у нас нет никакой другой поддержки.

Дэвид Гребер. Ну, если ты можешь найти бредовую работу, которая не будет тебя трогать и пресекать твою креативную деятельность, то это идеальное решение. У меня есть знакомый, который на протяжении многих лет перемещался от одной работы к другой; и вообще, я знаком со многими деятелями искусств или интеллектуалами, которые становятся, например, ночными вахтерами (т. е. просто сидят в пустом помещении на случай, если что-нибудь произойдет), и это идеальный вариант, потому что это дает им возможность читать. Так что да, это хороший вариант.

Хотя я задумываюсь о том, что о нашем обществе говорит тот факт, что такие решения могут расцениваться как необходимые. Когда я написал ту самую изначальную статью о бредовых работах, я отправил ее одному своему другу из школы, которого я не видел уже несколько лет. В итоге мы пересеклись, и я узнал, что он стал рок-звездой, а потом перестал ей быть (хотя я слышал некоторые его песни, одна из них называется “Detachable Penis”, ее иногда играли на определенных радиостанциях). Я подумал: «А, оказывается, это был он? Я его знаю!». В общем, у него было несколько популярных песен, а затем несколько провалились, и у него родился ребенок, и ему пришлось найти «настоящую работу», так что он пошел в университет и стал корпоративным юристом-шестёркой. Он сказал: «Я спорю с людьми по поводу запятых; это абсолютно бесполезная профессия, но богачи готовы тратить на нас несусветные деньги». Вопрос, который я ему задал, не был практическим, а был о том, что о нашем обществе говорит сам факт, что для корпоративных юристов выделяется бесконечное количество денег, а музыкантам — ни гроша. При всем при этом, он явно мог поспособствовать улучшению жизни людей и был достаточно успешен в роли поэта-музыканта. Он точно был в числе, допустим, двух процентов самых успешных музыкантов мира, но все равно не мог жить на эти деньги.

Что говорит о приоритетах нашего общества тот факт, что люди вроде него вынуждены становиться корпоративными юристами? Это все очень-очень странно, и в своей статье я пришел к выводу, что рынок — это система голосования, в которой у одних людей миллиарды голосов, а у других — пять. Сам по себе рынок не показывает, на что люди готовы тратить деньги или что они считают интересным или важным. Просто так случилось, что люди с миллиардами в кошельке любят наблюдать за тем, как сражаются их юристы — для них это форма развлечения. Поэтому количеству денег, которое они будут готовы отдавать на это, нет ни конца ни края.

С точки зрения выживания, одна из вещей, которая мне показалась любопытной, это то, что многие, кто мне писали, были людьми, пытавшимися использовать их время на бредовой работе для чего-нибудь еще. Например: «У меня работа, где целыми днями мне нужно просто сидеть, так что я пытаюсь использовать это свободное время, чтобы написать пьесу или заняться чем-либо еще креативным или полезным». Так вот, многие из них сказали, что так распределять время очень сложно и им сложно понять, почему это так. Некоторые из них преуспели в этом, но им нужно было следовать очень строгим правилам, чтобы изолировать бредовые аспекты своей работы, чтобы у них было, условно, три часа подряд, когда все думали, что они заняты чем-то еще — именно в это время они могли заниматься чем-то креативным. В общем, то, как бредовая работа занимает твое время тем, что тебе нужно притворяться, что ты работаешь — само по себе делает креативность сложнее.

Это многие замечают. Один человек рассказывал о том, как он долгое время работал на бредовейшей работе: раньше он работал учителем, а потом при правительстве Тони Блэра были приняты некие реформы образовательной системы, из-за которых половина учителей страны была уволена, а затем часть из этой половины была нанята обратно, чтобы следить за оставшимися преподавателями. Он был одним из них и рассказывал, что, занимаясь этой работой, не мог сфокусироваться ни на чем кроме нее. Он пытался сочинять и играть музыку, но у него никак не выходило, поэтому в итоге он наконец уволился и стал главой образования на автобусной остановке (что было настоящей работой) и сказал, что, как только он получил настоящую должность, он вновь стал более креативным. Не знаю, как это происходит, но я полагаю, что есть некоторая методика и некоторые характеры, которые на такое способны, и некоторые профессии, которые такое позволяют из-за повышенной гибкости. Так что отдельному человеку полезнее всего будет найти работу, где они смогут все делать за определенное время (лучше всего два дня в неделю), чтобы использовать остальное для любых других занятий.

Григорий Юдин. Хорошо, спасибо. На самом деле, у нас есть еще несколько хороших вопросов. В основном, они адресованы Дэвиду, но я хочу попросить остальных тоже поучаствовать в разговоре. Один из вопросов на самом деле продолжает беседу о постсоветском пространстве, начатую Настей. Он обращается к книге, написанной Алексеем Юрчаком, антропологом из университета Беркли в Калифорнии, которая называется «Это было навсегда, пока не кончилось». Так вот, человек, задавший этот вопрос, сказал, что, по его мнению, то, как Юрчак рассказывает о поведении обычных людей в позднем СССР, невероятно похоже на то, о чем вы говорите в своей книге: люди притворяются, что участвуют в обязательных ритуалах, а на самом деле пытаются всячески отключиться от их идеологического значения. Например, посещают обязательное совещание и читают под столом книгу.

Этот комментарий меня вдохновляет на такой вопрос: антропологам хорошо известен тот факт, что людям необходимы ритуалы, без них просто не выжить. Представьте, что мы навсегда избавимся от бредовых работ — что выступит в роли ритуального аспекта нашего существования? Может быть, бредовая работа — это просто очередной способ ритуализировать нашу повседневность?

Дэвид Гребер. Интересное замечание. Я немного коснулся этого в книге о бюрократии, когда написал, что заметил, что антропологи редко говорят о канцелярской работе, хотя по идее она пересекается с вещами, в которых они наиболее заинтересованы, то есть с ритуалами и в особенности с обрядами посвящения. Об обрядах посвящения написано огромное количество литературы со времен Арнольда Ван Геннепа в 1902 — всё о том, как когда ты женишься, умираешь, меняешь гражданство или социальный статус, иммигрируешь, всегда происходят трёхступенчатый ритуал, состоящий из разъединения, повторного присоединения и всяких пороговых этапов посередине. В общем, скорее всего, об этих обрядах посвящения написана тысяча книг антропологического анализа, согласно которым именно ритуалы закрепляют что-то в роли социальной правды. То есть кто-нибудь может физически умереть, но они не будут по-настоящему мертвы, пока не состоятся похороны и пока их собственность не перейдет кому-то еще и т. д. А пока их собственность никому не перешла, они все еще задерживаются на этом свете как своего рода призрак, то есть они мертвы примерно наполовину. Я это впервые заметил, когда умерли мои родители: пока не заполнены все бланки, согласно законам, ты еще не мёртв.

В любом случае, всё, что связано с нашими обрядами посвящения всегда возвращается к вопросам о креденциализме. Именно заполнение бумажек делает что-то социально, юридически состоявшимся. Моя мать не была по-настоящему мертва, даже когда ее тело было испепелено, пока мы не заполнили 16 разных анкет. Так что я задумался: казалось бы, должна существовать куча антропологических исследований о заполнении бумаг — почему ее нет? Конечно же, ответ просто: бумажная волокита — это очень скучно. Если ритуал создан, чтобы умилостивить духов четырех цветов, и для его объяснения нужно пересказать историю создания вселенной, то это весело. Современная канцелярия выполняет ровно ту же задачу, то есть взывает к абстрактной силе, чтобы произвести изменения на нижнем (по иерархии) уровне реальности, хоть и делает она это самым скучным возможным способом. Суть задумки именно в том, что об этом нельзя сказать ничего интересного: канцелярия создана так, чтобы сделать хоть сколько-то любопытное обсуждение ее невозможным. Так что пустота самого ритуала, можно сказать, переходит в саму работу. Сказать о бредовой работе что угодно кроме «да, я на ней сижу» — непосильный труд. Вот причина, по которой люди искусства всегда обсуждают бюрократию с помощью черной комедии (например, «Уловка-22» Джозефа Хеллера или романы Кафки).

Что нам остается делать? Не то чтобы у нас была какая-то острая нужда наполнить свою жизнь скучными ритуалами. На самом деле, если мы от них полностью избавимся и разрешим людям придумывать свои собственные ритуалы, то я уверен, что они остановятся на чем-то гораздо более интересном. Одна из самых распространенных реакций на идею базового дохода такова: «Нет, от этих работ нельзя избавляться, так как людям будет скучно сидеть дома, они впадут в депрессию, начнут пить, шляться по барам, играть в бильярд и затевать драки». У людей нет никакой веры в креативность общества. И это основано во многом на наблюдениях за тем, как себя ведут сообщества рабочего класса в случаях массовой безработицы, когда все начинают твердить: «Ой, смотри, безработные становятся отчужденными и подавленными, начинают быть агрессивными, пьяницами и так далее».

Да, это так — эти люди не приспособлены к свободному времени. Однако, будучи антропологом, я также прекрасно знаю, что существуют общества, где люди работают по два-три часа в день и все равно находят, чем интересным можно заняться в остальное время. В таких случаях мы наблюдаем возникновение изощренных новых ритуалов и различных игр. Так что я не думаю, что людям будет настолько сложно себя чем-то развлечь, что этим доводом можно оправдать то, что сейчас их заставляют сидеть в запертой комнате и выделять цветными маркерами разные части всяких анкет.

Григорий Юдин. Хорошо, тогда давайте создадим более любопытные ритуалы. Есть еще один вопрос, который я хочу связать с нашим нынешним положением. Во многих странах люди все еще находятся в состоянии изоляции (не знаю, как дела обстоят в Великобритании, но в Москве изоляция еще очень актуальна).

Вопрос такой: «Как нам двигаться от мира бредовых работ к миру, в котором все работают меньше?». Я знаю, что книга не нацелена отвечать на этот вопрос, но при этом в ее последней части вы все-таки поддерживаете идею базового дохода как частичное решение этих проблем. Интересно то, что в нынешнем положении изоляции от пандемии эта идея была частично (хотя бы частично) реализована во многих странах мира за исключением, конечно же, России. В США, например, достаточно неожиданно, мы видим, как государство безусловно дает людям деньги. Однако реакция на это немного смешанная, так как некоторые говорят, что это, наоборот, усиливает централизацию государства, то есть то, что, как я понимаю, вы не поддерживаете. Какова ваша общая оценка безусловного базового дохода (ББД) и того, как распределение средств повлияло на положение рабочего рынка?

Дэвид Гребер. Понятное дело, поскольку мы еще находимся на начальном этапе воздействия изоляции на экономики, еще нельзя делать никаких однозначных выводов. Вот когда изоляция будет упразднена, мы уже по-настоящему поймем, что произойдет, когда все станут восстанавливать логистические цепочки и финансовое влияние — станет известно, сколько смертей будет упомянуто, а сколько будет забыто. А сейчас все еще висит в воздухе. У людей во власти, как известно, есть волшебная ручка, которой можно все переписать, но мы еще не знаем, что это за собой повлечет.

К разговору о ББД. В Соединенном Королевстве есть такая поговорка: «Нет никакого волшебного денежного дерева». Очевидно, это «волшебное дерево» ещё как есть — огромное «волшебное денежное дерево», стоящее посреди города и осыпающее всех деньгами. Оказывается, государства все-таки могут создавать деньги в любой момент: нужно просто купить облигации собственной казны или попросить центральный банк. Короче говоря, можно организовать подобное и деньги возникнут на пустом месте. И определенно они это делают прямо сейчас.

Вопрос в том, кому эти деньги будут поступать. В прошлый раз возникало чувство, что им было важно чуть ли не на уровне религии, чтобы все деньги отправились прямиком в карманы богачей. Понятное дело, если государства начнут создавать деньги из ничего и раздавать их, они не будут раздавать их всем подряд, потому что тогда люди поймут, что им на самом-то деле не нужно платить по долгам и что деньги можно просто выдумать — а это должно быть тайной.

Примечательно, что, когда Барак Обама только получил пост президента, республиканцы уже договорились об ипотечных ссудах, так как стоял вопрос о том, как можно было выручить банки, и все согласились, что их нужно было выручать. Спасать банки можно было с помощью выдачи средств держателям ипотечных кредитов, которые бы затем вернули их банкам. Но вместо этого в итоге деньги напрямую отдали банкам, и решение это принял как раз Обама, а не республиканцы.

Есть ощущение, что нам не хочется, чтобы люди знали, что долги могут просто исчезнуть. Мы не хотим, чтобы люди знали, что они могут свободно тратить деньги. Так что, когда произошло смягчение кредитной политики, оно заключалось в создании денег и их использовании для скупки собственных облигаций с целью вновь раздуть пузыри ценных бумаг и ипотечные пузыри, чтобы повысить стоимость активов богачей — в надежде на то, что они начнут одалживать свои деньги и, тем самым, будут стимулировать экономику. Если бы в ЕС ушедшие на это деньги просто распечатали и напрямую раздали населению, то, по-моему, каждой европейской семье бы досталось как минимум 6000 евро в год. Это уже половина ББД, что доказывает, что он не невозможен.

Мне кажется, что властям выгодно, чтобы у людей создавалось ощущение, что ББД нереально. Как вы говорили о «стреле, направленной в сердце цивилизации»… Вот та самая область современной жизни, где нам нужно произвести наиболее заметные изменения — то, как люди размышляют об этой проблеме. Существующие моральные устои («не давай что-то за ничего», «тунеядцы не заслуживают финансовой помощи, покуда они не богачи») задерживают прогресс нашей системы. Так что в плане ББД я думаю, что его определенная версия в какой-то момент будет воплощена в реальность, покуда автоматизация продукции будет развиваться до того момента, когда выдумывать бредовые работы станет уж совсем невозможным. Особенно это заметно в случаях вроде нынешнего, когда становится заметно то, насколько мало делают люди на этих бутафорских работах. В то же время мы начинаем потихоньку понимать, что везти этих людей на работу (где они ничем не заняты), обогревать их помещения, строить эти помещения (в которых они сидят без дела) – все это разрушает экосистему нашей планету до такой степени, что мы скоро останемся без воды. Я полагаю, что скоро что-то будет предпринято.

Мне видится, что ББД скорее всего будет частью какого-то большего пакета услуг. Я всегда замечаю, что есть три варианта ББД. Есть вариант правых – ББД Милтона Фридмана, который представляет собой способ еще сильнее приватизировать государство всеобщего благосостояния. Короче говоря, если хочешь приватизировать систему здравоохранения, то можно просто раздать всем в ней деньги и сказать: «Делай с ними что хочешь! Это свобода!». Это представляет собой метод постепенного отдаления от публичного сектора. Я полностью отклоняю такой вариант, потому что думаю, что ББД скорее должен быть способом расширения пространства безусловности, нежели чем его сокращения. Есть еще либеральная версия ББД, по которой людям нужно выдавать людям минимальное количество денег для создания финансового амортизатора, но недостаточное количество, чтобы на него можно было по-настоящему жить».

Однако есть еще и радикально-левая версия, которую предпочитаю я сам, так как она одновременно и антигосударственная, и антикапиталистическая. Это вовсе не перманентное, а промежуточное решение, которое сильно совпадает с идеями антигосударственных левых, согласно которым нам нужно отделить труд от жизнеобеспечения. То есть можно сильно урезать не только государственную бюрократию, но и те ее аспекты, которые доставляют больше всего неприятностей в жизни людей. Таким образом нужно будет специально избавиться от всех тех, кто создан, чтобы следить, действительно ли ты ищешь работу, то есть тех, кто проверяет, например, действительно ли ты используешь ту или иную комнату в своей квартире или сдаешь ее кому-нибудь. Короче говоря, от тех, кто делает жизнь необеспеченных людей настоящим адом.

Я считаю, что половина бредовых работ в частном секторе создана исключительно для того, чтобы потешить самолюбие богачей. И точно так же в государственном секторе полно бредовых работ, созданных чтобы делать бедняков несчастными. Во втором случае создается огромное количество механизмов наблюдения за всеми подряд, и люди, которые этим занимаются, просто терпеть не могут свою работу. Многие из них мне писали и рассказывали о том, как это все ужасно неприятно —например, насколько отвратительно ты себя чувствуешь, сообщая бездомному человеку, что ему нужно иметь три идентификационных документа, иначе его снова выкинут на улицу из ночлежки. Им это нисколько не нравится. Так что они тоже: получили ББД — смогут спокойно уволиться и заниматься спелеологией или попытаться доказать гипотезу полой Земли (ну или что они там хотят делать). По крайней мере, вреда это никому не причинит.

Такая хардкорная версия ББД — это, на самом деле, антибюрократическая, антигосударственная левая позиция. Именно поэтому ее будет сложно претворить в жизнь, но если это все-таки произойдет, то она будет обладать потенциалом дать волю общественной креативности так, как ни один другой из доступных нам вариантов.

Григорий Юдин. То есть то, что мы наблюдаем сейчас — это более либеральная версия ББД?

Дэвид Гребер. К сожалению, да, и ребята из Кремниевой долины поддерживают либо более либертарианскую правую версию, либо, возможно, либеральный вариант. Однако радикальный ББД был бы совсем другим: очевидно, все равно он бы включал в себя бесплатное образование, здравоохранение и некоторый контроль за ценой ренты и ипотеки, чтобы домовладельцы не смогли мгновенно пригрести все деньги к себе. Практически любое осуществление такого плана подразумевает упразднение целых огромных и ненужных отсеков государства.

Григорий Юдин. Слушатели просят меня задать политический вопрос, и я это сделаю. Естественно, большинство нашей аудитории из России, где местные люди хорошо знакомы с тем, как выглядит бредовая работа. Примеры Юрчака здесь хорошо подходят.

Вы в своей книге в большой степени вините финансовый сектор и рост информационного сектора (который вы называете четвертым сектором) за бредовизацию работы. Но мы в Советском Союзе тоже через это все прошли без какой-либо финансиализации. Так почему вы полагаете, что рост бредовых работ в централизованных и капиталистических экономиках вызван одними и теми же вещами? Может, это два разных типа бредовизации.

Дэвид Гребер. Безусловно; я не приводил тот аргумент, что есть только одна возможная вещь, которая производит все эти бесполезные работы. Наоборот, таких поводов много. Но то, что меня наиболее всего интересовало в книге (и я в ней упомянул, что бредовые работы создаются под влиянием нескольких стихий) — это вопрос, почему никто с этим ничего не поделает? Можно привести довод, что в организациях есть естественная склонность создавать какие-либо технологические или формальные причины, из-за которых им нужно будет создавать все больше и больше рабочих мест — правда, это никак не связано с эффективностью. Очевидно, в СССР этого не происходило из-за политики полной занятости, так что с этими людьми пришлось бы делать что-то еще.

В капиталистическом обществе, однако, ситуация едва ли отличается, потому что, как я сказал ранее, существует невероятное политическое давление и от левых, и от правых, вынуждающее всех подряд создавать больше рабочих мест. Просто бросаешь деньги в сторону богачей и говоришь: «Вы — создатели рабочих мест, так идите и создавайте их!». Проблема заключается в том, что в сторону граждан деньги никто не бросает, так что у них не будет финансовых средств что-либо покупать. Так что и потребительские товары никто не будет выпускать, потому что за них никто не готов платить. Что в таком случае будут делать частные компании? Они наймут «шестёрок».

Я думаю, что облик, принятый современным капитализмом, с этим как-то связан — в своей книге о бюрократии я даже называю это «железным законом либерализма». Возможно, не лучшее использование термина «либерализм» — я имею в виду скорее то, что под этим подразумевалось в 19-ом веке, старинный национальный либерализм. Многим кажется, что любая реформа рынка создана, чтобы урезать количество чиновников, бюрократических процедур и бумажной волокиты, но на самом деле она-то и создает все большее количество этих самых чиновников, бюрократических процедур и бумажной волокиты. Так всегда и происходит, и я еще ни разу не слышал достойного контраргумента. Самый близкий достойный оппонент этой идее — Маргарет Тэтчер, которая была настолько одержима реальным числом бюрократов, что использовала для их измерения готовые стандарты и пыталась постоянно показать, что каждый год в государстве было меньше чиновников, чем в предыдущем. Естественно, потом оказалось, что она просто их реклассифицировала, то есть она приватизировала фабрики, которые прежде находились под контролем государства, и тут внезапно все те, кто раньше официально звались госслужащими стали называться работниками частных компаний. На самом деле, их должности вообще никак не изменились: как вы понимаете, в те времена рабочих на государственных фабриках называли госслужащими. Так что это, конечно не считается.

Россия – показательный пример. Помню, что я обнаружил статистику Всемирного банка, собранную с 1991 по 2001 год, согласно которой число госслужащих в стране возросло с 1 миллиона до 1.25 миллионов. То есть во время либеральной реформации количество российских чиновников наоборот увеличилось на 25 процентов. Да, конечно, причинно-следственная связь здесь вовсе не очевидна, плюс к тому же наверняка возникло большое количество корпоративных чиновников, которых раньше не существовало. Так что общее число госслужащих наверняка было еще выше.

Иногда мне говорят: «Это все из-за государственной бумажной волокиты». И это отчасти правда. Вижу и такой аргумент: «Частный сектор обрастает бюрократией по требованиям властей». Время от времени эти люди также признают, что у больших компаний есть преимущество перед маленькими, покуда у больших фирм есть возможность принимать огромное количество канцелярщины и справляться с ней, а малый бизнес на это неспособен, что делает его неконкурентным на рынке. Можно в таком случае предположить, что эти большие компании действуют сообща с государством и вместе выдумывают всякие нелепые требования и нормы. Так и есть, но сферы вроде образовательной двигаются в противоположном направлении. И, вроде я это даже упоминаю в книге, поскольку в США университеты делятся на частные и государственные, то можно проводить прямые сравнения. Согласно статистике, в обоих случаях число администраторов по отношению к числу профессоров сильно возросло. Однако этот рост в два раза выше в частных университетах, чем в государственных. Сложно понять, почему власти заставляют частные университеты производить бесполезных бюрократов со скоростью в два раза выше, чем это делает само государство.

Григорий Юдин. Полагаю, мы можем успеть задать еще пару вопросов. Один из вопросов касается вашей методологии: почему вам кажется, что то, как ваши осведомители оценивают собственную работу, является хорошим критерием, согласно которому можно делать выводы о нужных нам изменениях? Возможно, это не единственное, что надо учитывать.

Дэвид Гребер. Да, это можно было измерять разными способами, но я старался выбрать тот метод исследования, который сам бы не превратился в вид бредовизации. А то так часто и происходит: здесь, в Англии, люди обсуждают создание комитетов для обсуждения проблемы чрезмерного количества комитетов. Проблема бюрократизации состоит в том, что, пытаясь решить проблему бюрократизации, мы логически склонны создать для этого новое бюро. Короче говоря, бюрократия питается сама собой. Как можно обсудить бредовые работы так, чтобы самому не создавать бредовые работы, то есть своего рода мета-бредовые работы — бредовые работы для обсуждения бредовых работ и того, что с ними делать? В итоге вместо того, чтобы решать проблему, бредовые работы только размножатся и перестанут быть хоть сколько-то полезными.

Я подумал, что один из способов этого избежать, состоит в том, чтобы полагаться на самих людей. Очевидное возражение: «Да, но тогда ты предполагаешь, что люди всегда правы. Что если они передумают? Может, чья-нибудь работа в первые два года может казаться им полезной, потом нет, а потом снова да? И так далее. Изменилась ли сама работа, или только мое ее восприятие?». Очевидно, это не точная мера значимости или полезности той или иной работы.

Я пытаюсь сказать только то, что, в общем и целом, если тебе нужно сообщить, что какая-то работа бредовая, то единственный логичный способ это сделать — спросить человека с этой работы. Эти люди тратят огромное количество времени на подобные размышления; представь, если тебе нужно потратить двадцать (или, как минимум, шесть) лет на бредовую работу, то ты ее знаешь насквозь и понимаешь о ней те вещи, о которых никто кроме тебя не осведомлен. Да, у человека могут быть причины быть предвзятым, но ведь они могут быть предвзятыми и в обратную сторону.

Еще люди иногда говорят: «В огромных корпорациях, работа того или иного человека может показаться ему самому неочевидно полезной (или даже дурацкой и ненужной), при этом все равно выполняя какую-нибудь важную задачу». Да, это действительно может произойти (и скорее всего иногда и происходит), но обратное явление тоже ведь вероятно, то есть те ситуации, когда ты делаешь что-то, не осознавая тщетности своей работы. Например, ты можешь писать какие-нибудь лабораторные отчеты и отправлять их в другой отдел, но этот отдел их никогда не читает.

В общем, я хочу сказать, что, если твоя работа имеет какое-то значение, тебе скорее всего об этом когда-нибудь сообщат. Зачем кому-то это скрывать? А вот если ты пишешь лабораторные отчеты для отдела Q, а отдел Q их не читает, то в таком случае тебе скорее всего никто ничего и не расскажет. Если ты окажешься неправ, то скорее всего ты будешь неправ в противоположную сторону. Иными словами, решение полагаться на субъективное мнение скорее всего приводит к недочёту бредовых работ, нежели чем к завышению их количества.

Григорий Юдин. Вероятно, последний вопрос. Я бы хотел вернуться к теме бредовизации образования, затронутой Арменом. Вопрос касается того факта, что в российской академии (где как раз работает задающий вопрос слушатель) есть правило, по которому чем выше твой статус, тем меньше тебе нужно работать. Я полагаю, что человек, написавший это, надеется на сочувствие, но я бы хотел сделать из этого вопрос о будущем, с которым столкнется академия из-за вероятной миграции в онлайн-пространство.

Когда мы говорили в последний раз, неделю назад, вы упомянули, что Лондонская Школа Экономики планировала вернуться к обычному графику работы. Сейчас, несколько дней назад, университет Кембриджа объявил, что он планирует оставить преподавание исключительно в онлайн-формате. Это задает более широкий вопрос о том, пойдет ли это нам, академикам, на пользу. Может быть, это поможет нам избавиться от какого-то числа бредовых работ. Может быть да, но может и нет: возможно, именно бредовые работы и оставят, а остальные как раз автоматизируют. Как вам кажется?

Дэвид Гребер. Честно говоря, я волнуюсь о втором варианте. В качестве примера: одна из моих обязанностей в Лондонской Школе Экономики — это прием заявок на магистратуру от сотен людей, поступающих на нашу однолетнюю программу. Раньше они нам присылали настоящие бумажные документы, но потом кто-то решил переместить весь этот процесс в онлайн, в полу-приватизированную систему под названием Salesforce. Нас, то есть тех, кто этим занимается, об этом никто не спрашивал. Тут оказывается, что в этой онлайн-системе (где приходят всякие уведомления от других участников процесса) на каждом этапе нужно сидеть и ждать, пока ту или иную заявку обработают в следующей инстанции. Каким-то образом все было организовано так, что теперь весь процесс отнимает в два раза больше времени и требует участия восьми новых работников. Я понятия не имею, что это за люди и чем они заняты. Единственное мое с ними взаимодействие – это когда они возвращают мне всякие документы с подписями вроде «вы не поставили здесь галочку», что кажется их единственной обязанностью.

Вот, чего я немного опасаюсь, когда мы обсуждаем будущее, потому, что я не знаю — этот человек еще чем-нибудь занят? Скорее всего, но поскольку все настолько раздроблено, и ты никогда не пересекаешься со своими коллегами и потому не знаешь, кто они, где они сидят и что они делают — становится только легче создавать должности для людей, занятых надсмотром надсмотрщиков правил и куда сложнее от них избавиться.

Перевод: Илья Рыженко
Благодарим Фёдора Каткова за помощь с подготовкой текста

Сообщение Презентация книги Дэвида Гребера «Бредовая работа» появились сначала на Ad Marginem.

Поставить труд с головы на ноги

Anastasia Kolesnik — Wed, 27 May 2020 13:30:30 +0000

Максим Фетисов, редактор перевода книги «Бредовая работа» — о подходах Дэвида Гребера и Карла Маркса к вопросу труда и проблеме отчуждения, которая сегодня, в позднем капитализме, принимает новые формы существования.

Пустота и бессмысленность повседневного существования — тема не новая. Необходимость тратить добрую половину своей жизни на то, что тебе, в лучшем случае, не интересно, а в худшем — вызывает стойкое неприятие, с момента своего появления (принято считать, что этот момент совпадает с возникновением капитализма) была источником неисчислимых душевных страданий, регулярно отражаясь в произведениях изящной словесности.

Первый масштабный перевод этой проблемы на язык теории был осуществлен еще Марксом. Он диагностировал ее в виде проблемы отчуждения. Оно было обнаружено Марксом в самой основе нашего существования — в труде. С тех пор эта тема пережила множество философских и социологических школ, а вместе с ними — неоднократный подъем и упадок интереса. Марксу был нужен «эффект обзора», позволяющий увидеть проблему эксплуатации и отчуждения труда в «большой» социально-философской и макросоциологической перспективе. Кроме того, труд для Маркса и его последователей — базовый антропогенный фактор, и в этом качестве никак не может быть лишен смысла.

Точка зрения, предлагаемая Гребером, иная. Его взгляд — это взгляд этнографа, занимающегося тем, что раньше называлось «изучением нравов».

Именно этнографическая оптика позволяет Греберу зафиксировать феномен «бессмысленного» или «никчемного» труда, выражающийся в неконтролируемом увеличении числа бесполезных специальностей и форм занятости, причем бесполезных, как в субъективной ценностной перспективе их обладателей, так и с точки зрения самой капиталистической тотальности. Этот феномен необычен для капитализма, особенно в его поздней, неолиберальной форме, чья идеология привыкла хвалиться тем, что он не тратит ни одной копейки попусту. Даже Марксу, анализировавшему эксплуатацию и отчуждение, не приходило в голову назвать труд «никчемным» или, как предлагают авторы и редактор русского перевода последней книги Гребера, «бредовым».

Вполне возможно, что подобные виды занятости, так или иначе, существовали всегда, во все времена и у всех народов, однако Гребер указывает на принципиально новый масштаб их распространения в системе, которая 30-40 лет назад начала свое восхождение к величию под лозунгами «эффективности» и «сокращения непрофильных расходов». Именно под этими лозунгами производились взлом и приватизация систем распределения общественных благ (здравоохранения, образования, коммунальных услуг и т.п.) с целью их дальнейшего превращения в источник рентной прибыли. Результаты довольно обескураживающие: это бесконтрольное господство финансов и всеобщей закредитованности (предмет Долга, по-прежнему главной книги Гребера), избыточное регулирование (освещенное в Утопии правил, которая последовала за Долгом) и пустая, «никчемная» занятость, ставшая следствием проникновения менеджерской культуры туда, куда ей не следовало проникать (тема Бредовой работы). Гребер разбирает систему морали, возникшую в результате всех этих преобразований. Морали, освящающей подобное положение дел, заставляющей воспринимать его как само собой разумеющееся и разрушающей всякую возможность разговора о трудовой этике и рабочей мотивации.

В свое время Маркс говорил о необходимости поставить диалектику Гегеля с головы на ноги, чтобы извлечь скрывающееся под мистической оболочкой рациональное ядро. Можно сказать, что нечто похожее (может и не столь масштабно) по отношению к труду предпринимает и Гребер, пытаясь разобрать поистине запутанную ситуацию с работой и занятостью в истории позднего капитализма.

Сообщение Поставить труд с головы на ноги появились сначала на Ad Marginem.

Статья Дэвида Гребера, послужившая основой книги

rights@admarginem.ru — Thu, 21 May 2020 10:17:27 +0000

Почему все больше людей считают, что заняты бессмысленной работой? Весной 2013 года антрополог Дэвид Гребер, один из «антилидеров» движения Occupy Wall Street, задал этот вопрос в провокационном эссе под названием «О феномене бредовой работы», которое стало вирусным. Спустя семь лет люди по всему миру продолжают обсуждать ответ на этот вопрос. Публикуем знаменитую статью Гребера, которая послужила отправной точкой к написанию книги «Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда», с предисловием научного редактора русского перевода Григория Юдина (признан Минюстом иностранным агентом).

Григорий Юдин*

Кандидат философских наук, старший научный сотрудник лаборатории экономико-социологических исследований Высшей школы экономики; научный редактор книги «Бредовая работа»

Предисловие научного редактора

Почему значительную часть жизни мы проводим, делая то, что нам не нравится и во что мы не верим? Почему приходится столько времени тратить на какой-то бред — на абсурдные занятия, от которых нет никакого удовольствия? Почему мы так часто не видим смысла в выполняемой работе? А если и видим, то она всё чаще сопровождается таким количеством бестолковых правил и требований, что этот смысл пропадает? Самый простой (и правильный) ответ: потому что так устроен мир. Но, собственно, почему он так устроен?

Кажется, что это самоочевидно: нам всем нужны деньги, и если их надо зарабатывать, то часто приходится делать то, чего делать не хотелось бы, ведь платят только за это. Однако это описание некоторого порядка вещей, — а в человеческих отношениях любой порядок существует потому, что имеет некое моральное основание. Иными словами, люди действуют исходя из сложившегося порядка, потому что считают его «нормальным», морально приемлемым. История и антропология учат нас, что норма человеческого взаимодействия бывает разной, — а значит, и необходимость заниматься бессмыслицей, чтобы зарабатывать деньги, должна иметь какое-то моральное объяснение.

Именно анализ морали современного общества — метод Дэвида Гребера, который позволил ему стать одним из лидеров антропологии и ведущим публичным интеллектуалом нашего времени. В своих наиболее известных исследованиях, уже знакомых российскому читателю («Долг: первые 5000 лет истории» и «Утопия правил»), Гребер берется за проблемы, которые обычно считались техническими и отводились узким специалистам: причины долговых кризисов и разрастание бюрократии. Однако технический анализ, похоже, не помогает делу, и Гребер задает моральные вопросы: почему мы вообще считаем, что долги нужно отдавать? Почему верим, что бесконечные бумаги надо заполнять? В каждом из этих случаев исследование показывает, что исторически появление этих представлений было связано с радикальным изменением общественных отношений, и в первую очередь отношений власти.
Тот же метод Гребер применяет и к бредовой работе.

Ключевое понятие этой книги сконструировано тонко: автор специально подчеркивает, что ваша работа является бредовой, только если вы сами считаете ее таковой.

Однако если у вас есть стойкое ощущение, что все рабочее время или его часть вы занимаетесь какой-то ерундой, то можете не сомневаться: наверняка так оно и есть. Ведь нет никого, кто мог бы знать это лучше вас. Такое определение позволяет Греберу выстроить книгу вокруг морального напряжения: наша жизнь устроена так, что нам самим это категорически не нравится, однако почему-то мы считаем это нормальным. О том, откуда взялась эта «нормальность», и рассказывает исследование Гребера.

Моральная организация общества определяет, в том числе, распределение финансовых ресурсов. В России многим работникам знаком распространившийся в последнее время аргумент работодателей, согласно которому настоящий профессионал не должен претендовать на прибавку к зарплате (в самом деле, ведь он работает не ради денег!), в то время как администратор этого профессионала должен получать гораздо больше (ведь он лишен удовольствия осознавать, что его труд ценят). Благодаря этой странной этике в больницах, школах, университетах и конструкторских бюро постоянно растет разрыв в оплате труда руководителей и рядовых сотрудников. Тем же профессионалам хорошо известно ощущение, что оплата их работы мало зависит от качества собственно работы и куда больше зависит от объема выполняемых бредовых заданий (заполнения бумаг, соответствия формальным показателям и так далее), так что сама работа начинает выглядеть неоплачиваемым приложением к административному бреду. Множество работников в России легко опознает моральную логику, которую вскрывает Гребер. А там, где российские реалии отклоняются от данных Гребера, его теория оказывается даже более действенной: если американские врачи с их высокой зарплатой выглядят редким исключением из тенденции бредовизации работы, то большинство докторов в России не могут похвастаться хорошей оплатой труда, зато точно знают, как бюрократия может задушить самый полезный для общества труд.

Эта книга не требует от читателя специальной подготовки в области социальных наук — она написана для всех, кому интересно, почему так много людей в последнее время ощущают, что занимаются на работе каким-то бредом. Гребер дает достаточно пространства личным историям людей с бредовой работой. Ни одна из них не может ничего доказать сама по себе, но их внимательный анализ позволяет уловить те странные и противоречивые чувства, которые мы поневоле испытываем, когда заняты бессмысленной деятельностью.

В то же время эта книга занимает важное место в современных исследованиях труда. Вопреки ожиданиям, что технологический прогресс уничтожит множество трудовых мест, Гребер показывает, что трудовые места возникают не столько из-за производственной необходимости, сколько из-за отношений власти. А значит, развитие технологий будет может приводить не к высвобождению досуга, а к увеличению объема бредовой работы — работы, в которой сами работники не видят смысла. Чтобы подступиться к этой проблеме, недостаточно технических знаний об устройстве рыночной экономики и информации о научно-технологическом прогрессе. Это моральная проблема, и ее решение зависит от понимания устройства глубинной человеческой мотивации к труду, отношений власти в современных корпорациях, а также понимания ценности труда в современном обществе. Именно этому посвящена книга Гребера.

Три переводческих решения требуют комментария. Английское слово bullshit соединяет в себе целую гамму значений, и прямого эквивалента в русском языке, с его более тонкой обсценной лексикой, не существует. Главное значение, вокруг которого строится эта книга, — «бред», «ерунда», «бессмыслица», «абсурд». Впрочем, любители метафоры дерьма тоже легко найдут ее на страницах этой книги.

Термин moral традиционно непросто переводится на русский язык. В этой книге обычно выбирается вариант «нравственный», когда речь идет об устройстве конкретного общества, а слово «моральный» используется при обсуждении универсальных моральных проблем.
Одна из ключевых оппозиций книги — value/values — на русский традиционно переводится двумя разными словами. В экономической науке говорят о «стоимости», а в культурологии — о «ценностях». В данном случае выбран перевод «ценность»/«ценности», за исключением случая устоявшегося употребления («трудовая теория стоимости»).

Дэвид Гребер

Американский антрополог, один из «антилидеров» движения Occupy Wall Street

Предисловие

Весной 2013 года я без всякого умысла стал автором небольшой международной сенсации.

Все началось с того, что меня попросили написать эссе для нового радикального журнала под названием Strike!. Редактор журнала спросил, есть ли у меня что-нибудь провокационное, что никто другой не согласился бы опубликовать. У меня обычно имеется парочка идей для эссе как раз такого рода, так что я быстро положил одну из них на бумагу и отправил ему короткий текст под названием «О феномене бредовой работы».

Это эссе основывалось на одной догадке. Всем знакомы должности, на которых, если посмотреть со стороны, люди ничего особо не делают: HR-консультанты, координаторы коммуникаций, сотрудники PR-отделов, финансовые стратеги, корпоративные юристы или люди, которые проводят долгие часы на заседаниях комитетов, обсуждая проблему ненужных комитетов (таких очень много в академической сфере). Этот список выглядел бесконечным.

Я подумал: а что, если эти должности в самом деле бесполезны, а люди, которые их занимают, знают об этом?

Наверняка каждый время от времени встречает людей, которые считают свою работу бессмысленной и ненужной. Что может быть более удручающим, чем необходимость вставать по утрам пять дней в неделю всю свою взрослую жизнь, чтобы выполнять задачи, которые, как ты втайне уверен, выполнять не нужно, потому что это просто трата времени и ресурсов, а может быть, они даже делают мир хуже? Разве это не наносит чудовищный моральный урон всему обществу? Однако об этом, кажется, никто не говорит. Существует множество опросов, посвященных исследованию того, счастливы ли люди на работе. Но я не слышал об опросах, в которых людей спрашивали бы, считают ли они, что существование их работы вообще хоть чем-то оправдано.

Сама возможность того, что наше общество наполнено бесполезной работой, о которой никто не хочет говорить, не выглядела совсем уж невероятной. Тема работы окружена множеством табу.

Даже тот факт, что большинство людей не любят свою работу и были бы рады любому поводу на нее не пойти, считается чем-то, о чем нельзя говорить по телевидению (во всяком случае, не в теленовостях, — пожалуй, иногда это может всплывать в документальных фильмах или в стендап-шоу).

Я испытал эти табу на себе: однажды я выступал в медиа от лица группы активистов, которая, по слухам, планировала кампанию гражданского неповиновения с целью остановить транспортную систему в Вашингтоне в рамках протеста против глобального экономического саммита. В течение нескольких дней перед этим происходило следующее: если ты выглядел как анархист, то к тебе обязательно подходил довольный госслужащий с вопросом, действительно ли ему или ей не придется в понедельник идти на работу. При этом в то же самое время бригады телевизионщиков старательно опрашивали городских служащих, которые рассказывали, какой трагедией будет, если они не смогут добраться до работы. Я не удивлюсь, если некоторые из этих чиновников были одними и теми же людьми. Они делали это, потому что знали, что нужно сказать, чтобы тебя показали по телевизору. Похоже, никто не чувствует, что может говорить то, что на самом деле думает о таких вещах, — по крайней мере, на публике.

Существовала вероятность, что моя гипотеза верна, но я не знал, так ли оно было на самом деле. Можно сказать, я написал статью в качестве своеобразного эксперимента. Мне было интересно, какой отклик она вызовет.

Вот что я написал для выпуска журнала в августе 2013 года:

О феномене бредовой работы

В 1930 году Джон Мейнард Кейнс предсказал, что к концу века уровень развития технологий будет достаточным, чтобы в таких странах, как Великобритания и Соединенные Штаты Америки, установилась пятнадцатичасовая рабочая неделя. У нас есть все причины полагать, что он был прав. В технологическом плане мы вполне на это способны. И все же этого не произошло. Вместо этого технологии используются прежде всего для того, чтобы найти способы заставить нас работать еще больше. Для этого потребовалось создавать должности, которые по своей сути бессмысленны.

Огромные массы людей, особенно в Европе и Северной Америке, тратят всю свою рабочую жизнь, выполняя задачи, которые, как они втайне думают, вообще не нужно выполнять. Эта ситуация наносит глубокий нравственный вред. Это рана на нашей общей душе. И тем не менее почти никто об этом не говорит.

Почему обещанная Кейнсом утопия, наступления которой ждали еще в шестидесятых, так никогда и не осуществилась? Стандартное объяснение заключается в том, что он не смог предсказать мощный бум потребления. Выбирая между меньшим количеством рабочих часов и бóльшим количеством игрушек и развлечений, мы все выбрали последнее. Это звучит как неплохой нравственный урок, но если хотя бы на мгновение задуматься, то становится понятно, что это не может быть правдой. Да, с 1920-х годов мы наблюдаем появление множества разных новых должностей и отраслей, но лишь немногие из них связаны с изготовлением и распространением суши, айфонов и модных кроссовок.

Так что это тогда за новые должности? Недавний отчет, который описывает изменения в структуре занятости в США между 1910 и 2000 годами, дает довольно ясную картину происходящего (отмечу, что это очень похоже и на ситуацию в Великобритании). На протяжении последнего века резко снизилось число работников, занятых в качестве домашней прислуги, в промышленном производстве и в сельскохозяйственном секторе. В то же время количество «профессиональных работников, менеджеров, офисных служащих, продажников и занятых в сфере услуг» увеличилось втрое: «с одной четверти до трех четвертей общего числа занятых». Иными словами, производительный труд, как и было предсказано, в значительной степени оказался автоматизирован. (Даже если посчитать промышленных рабочих во всем мире, включая массы трудящихся в Индии и Китае, всё равно их доля в населении Земли далеко не так высока, как была раньше.)

Но вместо массового сокращения рабочих часов, которое позволило бы освободить людей на всей планете и дать им возможность посвятить себя собственным проектам, получать удовольствие от жизни, воплощать в жизнь свои мечты и идеи, мы видим раздувание не столько «сферы услуг», сколько административного сектора — вплоть до создания целых отраслей, вроде финансовых услуг или телефонного маркетинга, а также небывалое расширение секторов вроде корпоративного права, управления наукой и здравоохранением, HR и связей с общественностью. И в этих цифрах еще не учитываются те, чья работа заключается в административной и технической поддержке, в охране всех этих отраслей. А вдобавок еще и все те, кто занят во вспомогательных отраслях (мойщики собак, ночные доставщики пиццы), которые существуют только потому, что все остальные тратят на всю эту работу так много своего времени.

Я предлагаю называть это бредовой работой.

Складывается ощущение, будто кто-то придумывает всю эту бессмысленную работу, просто чтобы чем-то всех нас занять. И в этом-то и состоит загадка. Потому что вроде бы этого как раз не должно происходить при капитализме. Конечно, в старых неэффективных социалистических государствах вроде Советского Союза, где труд считался одновременно правом и священным долгом, государство придумывало столько рабочих мест, сколько было нужно. (Поэтому в советском универсаме требовалось три продавца, чтобы продать один кусок мяса.) Но, разумеется, как раз эти проблемы должна решить рыночная конкуренция. По крайней мере, согласно экономической теории, последнее, что будет делать фирма, стремящаяся к прибыли – это раздавать деньги работникам, которые ей не нужны. И все же именно это и происходит.

Корпорации проводят безжалостные сокращения, но оптимизация и повышение норм выработки неизменно приходятся на тех людей, которые действительно что-то делают, перемещают, чинят или поддерживают в порядке. Благодаря какой-то странной алхимии, которую никто не может объяснить, количество профессиональных бумагомарак продолжает непреклонно расти. При этом всё больше и больше работников выясняют (и тут не так много отличий от их советских коллег), что они работают сорок или даже пятьдесят часов в неделю на бумаге, но фактическим трудом заняты лишь пятнадцать часов, как и предсказывал Кейнс. Оставшееся время тратится на организацию или посещение мотивационных семинаров, обновление аккаунтов на Facebook или скачивание сериалов.

Ответ определенно не является экономическим — он носит моральный и политический характер. Правящий класс пришел к выводу, что счастливое и продуктивное население с обилием свободного времени представляет смертельную опасность. (Вспомните, что начало происходить в шестидесятые годы, когда только начали приближаться к такому положению дел.) С другой стороны, им невероятно удобно представление, согласно которому работа обладает моральной ценностью сама по себе, и каждый, кто не согласен подчинить строгой рабочей дисциплине бóльшую часть своего активного времени, ничего не заслуживает в жизни.
Однажды я размышлял о том, как бесконечно разрастаются административные обязанности в британских университетах, и придумал, как может выглядеть ад.

Ад — это сборище людей, проводящих бóльшую часть своего времени, работая над задачами, которые им не нравятся и не особо удаются.

Скажем, их наняли, потому что они были отличными столярами, а затем они выяснили, что им придется тратить основную часть своего времени на жарку рыбы. Кроме того, эти задачи, по сути, даже не нуждаются в выполнении — ведь рыбы нужно жарить совсем немного. Несмотря на это, все они почему-то начинают негодовать, если кто-то из их коллег вдруг находит возможность проводить больше времени за изготовлением мебели и пренебрегает причитающейся ему частью ответственности по приготовлению рыбы. В итоге накапливается огромная куча бесполезной, плохо приготовленной рыбы, которая валяется по всей мастерской, и это единственное, чем все заняты.

Я думаю, на самом деле это довольно точное описание того, куда с моральной точки зрения движется наша экономика. Да, я понимаю, что любой подобный аргумент немедленно наталкивается на возражения: «Кто ты такой, чтобы решать, какая работа на самом деле „нужна“? Что вообще значит „нужна“? Ты профессор антропологии — зачем это „нужно“?» (и разумеется, для многих читателей таблоидов само существование моей профессии — идеальный пример бесполезных общественных расходов.) И в определенном отношении это несомненно так. Не может быть объективных критериев общественной ценности.

Я бы не рискнул сообщить человеку, который убежден, что делает для мира что-то осмысленное, что на самом деле это не так. Но как насчет тех людей, которые сами считают, что их работа бессмысленна?

Не так давно я встретился со старым школьным другом, с которым не виделся с пятнадцати лет. Я был удивлен, когда обнаружил, что за это время он сначала побывал поэтом, а потом фронтменом в инди-группе. Я слышал некоторые его песни по радио, не имея представления, что это мой знакомый. Он явно был замечательным, очень оригинальным человеком, а его работа, несомненно, сделала жизнь многих людей по всему миру лучше и ярче. Но после пары неудачных альбомов он потерял контракт с лейблом, оставшись с долгами и новорожденной дочерью на руках. В конце концов, он, по его собственному выражению, «сделал стандартный выбор потерявшегося человека: юридический факультет». Теперь он корпоративный юрист в известной фирме в Нью-Йорке. Он сам первым признал, что его работа абсолютно бессмысленна и ничего не дает миру, а также, по его собственным словам, на самом деле не должна существовать.

Здесь можно задать много вопросов. Начнем с такого: что говорит о нашем обществе тот факт, что оно генерирует очень ограниченный спрос на талантливых поэтов-музыкантов, но, кажется, бесконечный спрос на специалистов в области корпоративного права? (Ответ: если один процент населения контролирует бóльшую часть доступного богатства, тогда то, что мы называем рынком, отражает то, что считают полезным и важным именно они, а не кто-либо еще). Но более того: эта история показывает, что большинство людей, занятых бессмысленной работой, в конечном счете сами это осознают. На самом деле я думаю, что никогда не встречал корпоративного юриста, который не считал бы свою работу бредовой. То же самое касается почти всех указанных выше новых отраслей. Существует целый класс хорошо оплачиваемых профессионалов, которые, если ты встретишь их на вечеринке и расскажешь, что сам занимаешься чем-то интересным (например, антропологией), не станут обсуждать с тобой свою работу даже в самых общих словах. После нескольких бокалов эти люди разразятся тирадами о том, какой бессмысленной и тупой работой они на самом деле заняты. Здесь имеет место глубоко укоренившееся психологическое насилие.

Как вообще можно говорить о достойном труде, если мы втайне чувствуем, что наша работа не должна существовать? Разве это может не вызывать искренней ярости и негодования?

Однако наше общество по-своему гениально: те, кто им управляет, придумали способ сделать так, чтобы ярость была направлена как раз на тех, кому удается найти себе осмысленное занятие — как в моем примере с жаркой рыбы. Например, в нашем обществе существует общее правило, что чем больше очевидной пользы работа приносит другим людям, тем меньше денег платится за ее выполнение. Опять же, объективный критерий найти довольно сложно, но есть простой способ почувствовать это — достаточно задать вопрос: что произойдет, если вся эта категория людей просто исчезнет? Вы можете говорить что угодно о медсестрах, мусорщиках или механиках , но очевидно, что если они растворятся в облаке дыма, последствия будут немедленными и катастрофическими. Мир без учителей или докеров быстро столкнется с неприятностями, и даже мир без научных фантастов или ска-музыкантов будет намного беднее. Не совсем понятно, насколько человечество пострадает от аналогичного исчезновения всяческих гендиректоров инвестиционных компаний, лоббистов, пиар-исследователей, специалистов по страховым расчетам, агентов по телефонным продажам, судебных приставов или юридических консультантов. (Многие подозревают, что он заметно улучшится.) И всё же это правило на удивление хорошо действует, если не считать нескольких хорошо известных исключений (вроде врачей).

Однако еще более противоестественно другое: обычно считается, что так оно и должно быть. В этом состоит один из секретов правого популизма. Например, это можно заметить, когда таблоиды негодуют на работников подземки за то, что те парализовали Лондон во время переговоров об условиях найма. Уже одно то, что работники подземки способны парализовать Лондон, показывает, что их работа на самом деле необходима, — но, похоже, именно это и раздражает людей. Это еще более заметно в Соединенных Штатах, где республиканцы достигли заметных успехов, разжигая ненависть к школьным учителям и рабочим автозаводов (а вовсе не к администраторам школ или управленцам автопрома, которые на самом деле и создают проблемы) за их якобы раздутые зарплаты и льготы. Как если бы они говорили: «Но вы можете учить детей! Или собирать машины! Вам досталась настоящая работа! И у вас еще хватает наглости рассчитывать вдобавок на пенсию и здравоохранение как у среднего класса?»

Если бы потребовалось разработать режим работы, идеально подходящий для поддержания власти финансового капитала, трудно представить себе, как можно было бы сделать это еще лучше. Работники, занятые настоящим производительным трудом, подвергаются беспощадному давлению и эксплуатации. Остальные делятся на запуганную страту всеми осуждаемых безработных и более крупную страту, которой, по сути, платят за то, что они ничего не делают. Эти последние занимают должности (менеджеров, администраторов и т.д.), заставляющие их отождествлять себя с точкой зрения и ощущениями правящего класса — в особенности с его финансовыми представителями – и одновременно кипеть негодованием в отношении тех, чья работа имеет очевидную и безусловную общественную ценность. Понятное дело, никто специально не создавал эту систему именно так. Она формировалась почти сто лет методом проб и ошибок. Но это единственное объяснение, почему, несмотря на имеющиеся технологические возможности, мы все не работаем по три-четыре часа в день.

Бывает так, что высказанная в тексте гипотеза подтверждается уже самой реакцией на этот текст. Это был как раз тот самый случай. Эссе «О феномене бредовой работы» вызвало взрыв.

Самое смешное, что две недели после публикации статьи мы с подругой провели наедине с кучей книг и друг с другом в хижине в квебекской деревне. Мы специально нашли место, где не было беспроводного интернета. Я оказался в странном положении, потому что последствия публикации мог наблюдать только на экране мобильного телефона. Практически сразу эссе стало распространяться со скоростью вируса. За несколько недель оно было переведено не меньше чем на дюжину языков, включая немецкий, норвежский, шведский, французский, чешский, румынский, русский, турецкий, латышский, польский, греческий, эстонский, каталонский и корейский. Оно также было перепечатано в газетах от Швейцарии до Австралии. Сама страничка журнала Strike! получила более миллиона просмотров и несколько раз падала от слишком большого трафика. Пошло обсуждение в блогах. Разделы с комментариями заполнялись признаниями от белых воротничков; люди писали мне и просили совета или рассказывали, что я вдохновил их бросить свою работу, чтобы найти что-то более осмысленное. Вот один из восторженных ответов (у меня их собраны сотни) из раздела комментариев на сайте австралийской газеты Canberra Times:

Вау! Прямо в точку! Я корпоративный юрист (точнее, адвокат по налоговым спорам). Я ничего не привношу в этот мир и всё время чувствую полное отчаяние. Мне не нравится, что у людей есть наглость заявлять: «А зачем ты тогда этим занимаешься?» — потому что очевидно, что всё не так просто. Так случилось, что прямо сейчас это единственный способ услужить одному проценту, чтобы в качестве вознаграждения получить дом в Сиднее, где я смогу растить своих будущих детей… Благодаря технологиям мы, вероятно, производим сейчас за два дня столько же, сколько раньше производили за пять. Но из-за жадности, из-за того, что мы всё время, как пчелы, что-то производим, мы до сих пор должны пахать как рабы и ставить чужую прибыль впереди собственных нереализованных надежд. Можно верить в божественный промысел или в теорию эволюции, но в любом случае люди не были созданы для работы, — по мне, так это просто жадность, которую разгоняют завышенные цены на предметы первой необходимости.

В какой-то момент я получил сообщение от анонимного фаната, который сообщил, что он вместе со спонтанно возникшей группой рассылает мой текст работникам сферы финансовых услуг. Только за один тот день он получил пять писем с этим эссе (несомненное свидетельство того, что в финансовом секторе многим нечем заняться). Всё это не позволяло ответить на вопрос, сколько людей на самом деле думают о своей работе подобным образом. Ведь люди могли делиться текстом, просто чтобы сделать вежливый намек другим. Но спустя небольшое время всё же появилась соответствующая статистика.

Пятого января 2015 года, через год с небольшим после выхода статьи, в первый понедельник нового года — то есть в тот день, когда большинство жителей Лондона возвращались на работу после зимних каникул, — кто-то содрал сотни рекламных объявлений в лондонском метрополитене и заменил их серией партизанских плакатов с цитатами из того самого эссе. Вот цитаты, которые они выбрали:

Огромные массы людей, особенно в Европе и Северной Америке, тратят всю свою рабочую жизнь, выполняя задачи, которые, как они втайне думают, вообще не нужно выполнять.

Складывается ощущение, будто кто-то придумывает всю эту бессмысленную работу, просто чтобы чем-то всех нас занять.

Эта ситуация наносит глубокий нравственный вред. Это рана на нашей общей душе. И тем не менее почти никто об этом не говорит.

Как вообще можно говорить о достойном труде, если мы втайне чувствуем, что наша работа не должна существовать?

Ответом на серию постеров стала еще одна вспышка дискуссий в медиа (я ненадолго появился на Russia Today), по итогам которых опросное агентство YouGov взялось проверить гипотезу и провело опрос среди британцев, используя фразы, напрямую позаимствованные из эссе, например: «Приносит ли ваша работа какую-нибудь пользу миру?» Неожиданно более трети респондентов — тридцать семь процентов — ответили «нет» (пятьдесят процентов сказали «да», а тринадцать затруднились с ответом).

Это было почти вдвое больше, чем я ожидал: я думал, что доля бредовой работы составляет около двадцати процентов. Более того, чуть позже опрос в Голландии дал почти такие же результаты (на самом деле даже чуть выше): сорок процентов работников заявили, что существование их работы ничем не оправдано.

То есть гипотеза не просто подтвердилась реакцией публики — она также получила исчерпывающее статистическое подтверждение.

***

В таком случае понятно, что мы имеем дело с важным социальным феноменом, который практически не получил комплексного освещения. Одна только возможность поговорить об этом стала для многих большим облегчением. Было очевидно, что требуется более глубокое исследование.

Эта книга более систематична, чем исходное эссе. Статья 2013 года предназначалась для журнала о революционной политике, и там я сделал акцент на политической стороне проблемы. В принципе, очерк был только одним из аргументов, над которыми я в то время работал. Мой тезис заключается в том, что неолиберальная идеология (идеология «свободного рынка»), которая доминировала на планете со времен Тэтчер и Рейгана, на самом деле была полной противоположностью тому, что она сама о себе заявляла. В действительности это был политический проект под экономической маской.

Я пришел к этому заключению, потому что оно казалось единственным способом объяснить, как на самом деле ведут себя власть имущие. В то время как неолиберальная риторика всегда подчеркивала, что необходимо высвободить волшебные силы рынка, а экономическая эффективность должна быть превыше всех прочих ценностей, общие последствия политики свободного рынка заключались в том, что темпы экономического роста снизились практически везде, кроме Индии и Китая, остановилось научное и технологическое развитие, а в самых богатых странах молодое поколение впервые за несколько столетий ожидает, что его жизнь будет менее благополучной, чем у поколения родителей. Но на эти последствия сторонники рыночной идеологии всегда отвечают призывами дать еще более сильную дозу того же лекарства, а политики послушно следуют этим требованиям. Это меня всегда поражало. Если бы частная компания наняла консультанта для разработки бизнес-плана и план привел к резкому падению прибыли, то консультанта бы уволили. Ну или, по меньшей мере, его попросили бы придумать другой план. Похоже, с рыночными реформами этого никогда не происходило. Чем более провальными они были, тем сильнее их продвигали. Единственный логичный вывод — за этим проектом на самом деле стояли не экономические соображения.

Но что же тогда? Мне казалось, что ответ следует искать в том, как мыслит политический класс. Почти все, кто принимает ключевые решения, посещали колледж в шестидесятые, когда кампусы находились в центре политического брожения. Эти люди очень сильно хотели, чтобы такого больше никогда не произошло. В результате, хотя их и может беспокоить падение экономических показателей, они вполне довольны тем, что сочетание ряда факторов, таких как глобализация, уничтожение профсоюзов, создание уязвимой и перегруженной рабочей силы, — одновременно с агрессивным заигрыванием с шестидесятническими призывами к гедонистическому освобождению личности (то, что стали называть «либерализм как стиль жизни и консерватизм как налоговая политика») — привело к концентрации всё большего богатства и власти в руках богатых и практически полностью уничтожило основу для организованного противостояния их власти. Это, возможно, не очень хорошо сработало с экономической точки зрения, но в политическом плане это сработало просто идеально. По крайней мере, у них нет никаких причин отказываться от такой политики. В том очерке я всего лишь развил эту идею: когда мы обнаруживаем, что какие-то действия совершаются во имя экономической эффективности, но при этом выглядят абсолютно нерациональными с экономической точки зрения (например, если кто-то платит людям приличные деньги за то, что они ничего не делают), то нужно начать задавать вопрос, который задавали древние римляне: Qui bono? — «Кому это выгодно?» — и почему.

Это не конспирологический подход, а наоборот — антиконспирологический. Я задавался вопросом о том, почему ничего не предпринимается. Экономические тенденции могут иметь разные причины, но если они приводят к проблемам для людей с властью и деньгами, то эти люди станут давить на институты с требованием вмешаться и что-то с этим сделать. Именно поэтому после финансового кризиса 2008–2009 годов крупные инвестиционные банки были спасены, в отличие от простых граждан с ипотекой.

Распространение бредовой работы, как мы увидим, произошло по ряду причин. Так что настоящий вопрос, который я задаю, состоит в том, почему никто не вмешался (если угодно, почему никто не организовал «заговор»), чтобы что-то с этим сделать.

***

В этой книге я хочу сделать намного больше. Я считаю, что феномен бредовой занятости может пролить свет на более глубокие социальные проблемы. Нам нужно спросить себя не просто о том, как получилось, что такая значительная часть нашей рабочей силы оказывается занята задачами, которые работники сами признают бессмысленными, но также о том, почему такое большое количество людей верит, что это состояние вещей является нормальным, неизбежным или даже желательным. И вот что еще более странно. Эти люди придерживаются подобных мнений на абстрактном уровне и даже считают абсолютно нормальным, что те, кто занимается бессмысленной работой, должны получать больше денег, уважения и признания, чем те, кто делает что-то, что сами они считают полезным. Не впадают ли они тогда сами в депрессию и отчаяние, если занимают должности, где им платят за то, что они ничего не делают или не делают ничего, что считали бы полезным для других людей? Здесь явно переплетены взаимно противоречащие идеи и мотивы. Одна из задач этой книги — начать с ними разбираться. Для этого нужно задать конкретные вопросы, например: «Откуда на самом деле берется бредовая работа?» Но также придется задаться и более глубокими историческими вопросами, к примеру: «Когда и как мы стали верить, что творчество должно приносить страдание?» Или «Как мы пришли к идее, что можно продавать свое время?» И наконец, нужно будет задаться фундаментальными вопросами о природе человека.
Эта книга также преследует политическую цель.

Я бы хотел, чтобы эта книга стала стрелой, нацеленной в самое сердце нашей цивилизации. Есть что-то глубоко неправильное в том, что мы с собой сделали. Мы стали цивилизацией, основанной на работе, — даже не на «производительной работе», а просто на работе, смысл и цель которой заключаются в ней самой.

Мы стали полагать, что мужчины и женщины, которые не работают больше, чем хотят, на работе, которая им не особенно нравится, — это плохие люди, недостойные любви, заботы и поддержки со стороны сообщества. Мы как будто дали коллективное согласие на свое собственное порабощение. Когда мы осознаём, что половину времени занимаемся абсолютно бессмысленной или даже контрпродуктивной деятельностью (причем обычно по приказу людей, которые нам не нравятся), то наша основная политическая реакция состоит в том, что нас начинает терзать злоба из-за того, что кто-то, возможно, избежал этой ловушки. В результате ненависть, обида и подозрение стали тем клеем, на котором держится общество. Это катастрофическое положение дел. Я хочу, чтобы это закончилось.

Если эта книга сможет хоть как-то приблизить этот конец, то ее стоило написать.

* Григорий Юдин признан Минюстом иностранным агентом.

Сообщение Статья Дэвида Гребера, послужившая основой книги появились сначала на Ad Marginem.

10 книг об экономике в эпоху позднего капитализма

1 1 — Wed, 29 Jan 2020 12:31:15 +0000

ВВП, инфляция, объем государственного долга, дефицит бюджета — обыватель привык воспринимать поток экономических новостей через призму этих понятий. ВВП вырос — хорошо. Сократились инфляция и госдолг — замечательно. Бюджет исполнен с профицитом — можно спокойно допить кружку чая, выключить телевизор и отправиться спать.

Но только ли в этих категориях следует оценивать развитие экономики и, в целом, состояние ныне существующей капиталистической системы? Что скрывается за цифрами, которые по несколько раз на дню озвучивают ведущие теленовостей?

Скажем, ВВП. Его рост преподносится как положительное явление, но как долго может продолжаться увеличение производства товаров и услуг, стоимость которых и составляет валовый внутренний продукт? Мир наводнен одноразовыми продуктами, треть производимого продовольствия оказывается на свалке, а по океанам дрейфуют гигантские пластиковые острова. Гигантский объем производства материальных и нематериальных товаров, с одной стороны, ставит перед потребителем проблему выбора, которую он не способен решить, а с другой — оборачивается разбазариванием сырья и экологическими проблемами.

У роста ВВП есть еще один интересный аспект: а замечает ли вообще население изменения к лучшему, когда национальная экономика вырастает на один, два или даже три процента? По некоторым оценкам, львиная доля совокупного увеличения доходов сосредотачивается в руках ничтожной части населения: например, в США на долю 1% самых богатых американцев приходится 93% вновь созданных доходов. В связи с этим, встает вопрос не столько о важности роста экономики каждой отдельной страны и всего мира в целом, сколько о том, как этот рост распределяется. За последние 10 лет неравенство выросло, богатство сегодня еще больше сосредоточено в руках ничтожной части населения, в то время как имущественное положение 10% самых бедных граждан во многих развитых странах измеряется отрицательными значениями — это значит, что их долги превышают имеющую у них собственность.

Долги, кстати, особая тема для современной экономики. Их объем непрерывно увеличивается, государственный долг нередко сопоставим с объемом ВВП, а то и превышает его. Впрочем, задолженность государств выглядит скромно на фоне колоссальных частных долгов. Вся эта гигантская масса отбрасывает длинную тень на мировую экономику, грозя однажды обрушиться и смести всё на своем пути.

Если настоящее капитализма полно вызовов, то будущее тоже не внушает оптимизма. Дивный новый мир, в который человечество должны были привести информационные технологии, так и не наступил. У автоматизации и быстрого развития технологий есть и изнанка — они планомерно выдавливают с рынка труда множество профессий. Как в этих условиях может дальше развиваться капиталистическая экономика?

На этот вопрос пытается ответить Пол Мейсон в книге «Посткапитализм».

Анализируя развитие капиталистической системы, он приходит к выводу о том, что предложенная Николаем Кондратьевым циклическая модель в наши дни дает сбои. Бурное развитие информационных технологий подрывает трудовую теорию стоимости, которая является одной из ключевых основ капитализма, построенного на отчуждении прибавочной стоимости, создаваемой за счет человеческого труда. Чем больше функций выполняют машины, тем меньшей становится доля человеческого труда. Информационные технологии настолько глубоко меняют экономику и общество, что вскоре человечество перейдет к новой стадии развития. Многие ее элементы мы можем наблюдать уже сейчас — это и шеринговая экономика, и разнообразные бесплатные информационные товары и услуги, самым ярким примером которых может служить Википедия. В будущем эти процессы будут нарастать и постепенно человечество перейдет к новому экономическому укладу. Мейсон называет его посткапитализмом и в своей книге пытается представить, как может происходить этот переход и какой станет экономика и общество через одно-два поколение.

Экономические вопросы зачастую излагаются сухим языком, который трудно понять непосвященным. Мейсон развеивает дымовую завесу сложных терминов, которыми любят сыпать экономисты. Так же поступают и авторы книг, которые предлагаются в нашей подборке. Все они сходятся во мнении, что экономика слишком важная материя, чтобы оставлять ее одним экономистам, и что ее следует рассматривать не обособленно, а в контексте других гуманитарных дисциплин — философии, антропологии, социологии, истории.

Список из 9 книг можно разделить на две неравных части. В первой представлены работы, посвященные ключевым экономическим понятиям, таким как деньги, финансы или долг. Во второй части сосредоточены произведения, чьи авторы пытаются дать ответ на вопрос, какой может быть эволюция современной экономической системы и что можно предпринять для того, чтобы избежать экономического коллапса.

Начнем мы с книги Ронана Декалана «Призрак Карла Маркса».

Она предназначена для детей и потому написана доступным языком и щедро иллюстрирована. Об идеях, которые сам Маркс изложил в «Капитале» и многих других произведениях, Декалан рассказывает всего на нескольких десятках страниц в форме сказки, благодаря чему читатель сможет составить себе первое представление о том, что такое рынок, капитал, частная собственность и классовая борьба.

Первое понятие, которое приходит в голову, когда речь заходит об экономике — деньги. Им посвящена книга Уле Бьерга «Как делаются деньги? Философия посткредитного капитализма».

Опираясь на философские концепции Славоя Жижека, Мартина Хайдеггера и Жака Лакана, Бьерг предлагает философский подход к деньгам и полагает, что деньги и финансы представляют собой не столько экономические, сколько политические понятия.

Историко-философский взгляд на экономику предлагает Томаш Седлачек в «Экономике добра и зла».

В поисках ответа на то, что, собственно, есть экономика и в чем состоит ее смысл, Седлачек обращается к произведениям самых разных эпох — от «Эпоса о Гильгамеше» и Ветхого завета до постмодернистских авторов. Благодаря оригинальному подходу читатель сможет взглянуть на экономику по-новому, увидев в ней не сухую дисциплину, а целое культурное явление.

Не чужд философским размышлениям и Дэвид Гребер в книге «Долг. 5000 лет истории».

Экономическую историю он рассматривает через призму понятия долга. Опираясь на данные антропологии, Гребер разрушает миф о меновой торговле, который лежит в основе современных представлений об устройстве экономики: вопреки тому, что пишут в учебниках по экономике, деньги не были изобретены, чтобы было проще менять карандаши на апельсины. Их появление было напрямую связано с войнами и широким распространением наемных армий, которые постоянно перемещались и не могли выстраивать долгосрочные экономические отношения, а нуждались в простом и быстром средстве оплаты. Чтобы платить им, государства навязали населению налоги (т. е. долг перед собой), которые нужно было выплачивать деньгами. Долг — и насилие — положили начало денежной экономики. В наши дни долг остается основой денежного обращения, ведь банкноты, которыми мы пользуемся, по сути представляют собой долговые расписки государства.

Исторические корни других фундаментальных для экономики понятий исследуются в двух книгах Георга фон Вальвица. «Мистер Смит и рай земной. Изобретение благосостояния» рисует историческую картину становления капитализма и ключевых его понятий, начиная от Вольтера и Адама Смита и заканчивая кризисами в Греции, Исландии и протестным движением Оккупай. В книге «Одиссей против хорьков» Вальвиц рассказывает о том, как четыре столетия назад зародилось биржевое дело, как появились бумажные деньги и какими аферами сопровождалось становление современного капитализма. Он показывает, что мир биржевой торговли далеко не так рационален и упорядочен, как может показаться, и, во многом, определяется надеждами, страстями и страхами его участников.

Что ждет капитализм в будущем? Как показывает Ричард Барбрук в «Интернет-революции», надежды на построение дивного нового мира, который сложится благодаря развитию информационно-коммуникационных технологий, не оправдались. Книга Барбрука включает в себя две статьи, которые были написаны еще 1990-е годы и во многом оказались пророческими. «Калифорнийская идеология», которой придерживались энтузиасты Кремниевой долины, вовсе не привела к созданию более справедливого общества, а увенчалась становлением несколько гигантских компаний, которые препятствуют конкуренции — и, быть может, становятся тормозом на пути дальнейшего прогресса.

Так что же, надежды нет? Не стоит сгущать краски. Наряду с Полом Мейсоном, авторы двух последних книг нашего обзора не только дают анализ экономических реалий наших дней, но и делятся интересными мыслями о том, как устранить — или хотя бы сгладить — некоторые изъяны современного капитализма.

Интересные идеи на этот счет высказывает Майкл Баскар в книге «Принцип кураторства. Роль выбора в эпоху переизбытка».

Термин «кураторство», пишет Баскар, родом из мира искусства, но в последние годы он приобрел массу новых оттенков. Современный мир сталкивается с переизбытком товаров, информации, развлечений, который не приносит счастья, а лишь сбивает потребителя с толку. «Изобилие было целью, теперь это препятствие, которое надо преодолеть», полагает автор. В этом нам может помочь феномен кураторства, который подсказывает, как определить для себя ориентиры, как отсеять лишнее и отобрать то, чего мы действительно хотим.

Масштабный труд Тома Пикетти «Капитал в XXI веке» стал экономической сенсацией и вызвал немало споров.

Французский экономист полагает, что внутренняя динамика развития капитализма неизбежно ведет к росту неравенства. В ХХ веке эта тенденция была нарушена двумя мировыми войнами, однако в последние сорок лет вновь проявилась в полную силу. Для того чтобы предотвратить сосредоточение основной доли имущества и доходов в руках небольшой группы самых богатых, необходимо вмешательство государства, которое должно сглаживать социальные дисбалансы за счет разумного налогообложения капитала, обеспечивая более справедливое перераспределение имущества и доходов.

Текст — Александр Дунаев

Сообщение 10 книг об экономике в эпоху позднего капитализма появились сначала на Ad Marginem.

5 фактов о капитализме

Anastasia Kolesnik — Fri, 27 Sep 2019 15:09:32 +0000

После кризиса 2008 года мировая экономика погрузилась в состояние глубокой перенастройки. Историк Джейкоб Филд пытается понять, есть ли будущее у капитализма? Его одноименное исследование вышло в нашей серии «The big idea. Введение в XXI век». Вот пять интересных фактов из книги.

Для оценки развития капитализма используют три критерия. Основной — валовый внутренний продукт (ВВП). Он показывает стоимость всех товаров и услуг, произведенных в стране за год. Если разделить его на количество жителей, получится ВВП на душу населения. Однако это усредненный показатель, скрывающий индивидуальные различия в уровне благосостояния. Альтернатива ВВП — коэффициент Джини. Он отражает, как доход распределяется среди населения, в то время как о качестве жизни лучше всего свидетельствует ИЧР-индекс ее продолжительности.

XX век окончательно утвердил господство капитализма в мире. Многие коммунистические режимы оказались бессильны перед вызовами времени. Показателен пример Корейского полуострова. После Второй мировой войны он был разделен на две страны, которые стали развиваться по совершенно разным путям. Всего за одно поколение Южная Корея, избравшая капитализм, превратилась в одиннадцатую экономику мира. Ее граждане живут на 10 лет дольше, чем в Северной Корее, а по уровню ВВП на душу населения в 2016 году Южная Корея была в 40 раз богаче своих соседей.

Капитализм, как любая система, опирается на политические и социальные институты. Среди них интернациональные договоры о свободной торговле, патентное право, Всемирный банк и Международный валютный фонд. Последний был основан для обеспечения стабильности международной экономики. Каждая из 189 стран-членов выплачивает «квоту», рассчитанную на основе ее экономической мощи. Фонд предоставляет финансовую помощь странам, которые не могут нормализовать свой платежный баланс, — в основном в обмен на сокращение государственных расходов. Займы позволяют государствам избежать финансового краха.

Невероятно, но одной из движущих сил капитализма стал… контейнер! Именно перевозка товаров в стальных контейнерах дала мощный толчок для развития мировой торговли. Эти контейнеры — «интермодальны», то есть их можно легко перемещать с одного вида транспорта на другой. До контейнеризации товары перевозились как штучный груз, поэтому на их погрузку и разгрузку уходило много времени и человеческих сил. С 1968 года грузоподъемность контейнерных судов увеличилась на 1200%, а на корабли приходится 90% грузоперевозок по всему миру. Не будет преувеличением сказать, что без контейнеризации современный капитализм был бы невозможен.

Капитализм повлиял на увеличение продолжительности жизни, внедрил инновации и технологии, которые упростили нам быт и вывел из нищеты больше людей, чем любая другая экономическая система. Несмотря на это, у капитализма есть и обратная сторона. Так, он усугубил разделение общества на бедных и богатых, увеличил разрыв между развитыми и развивающимися государствами. Поток товаров, хлынувших из-за рубежа в страны третьего мира, лишил их устойчивого экономического роста, подорвав местное производство. Поскольку главным источником энергии для капитализма является ископаемое топливо, то он еще и наносит серьезный урон окружающей среде.

О том, какие решения предлагаются для усовершенствования капиталистической модели и какие альтернативы для этой системы возможны, читайте в исследовании Джейкоба Филда «Есть ли будущее у капитализма?».

Текст: Юлия Яковлева

Сообщение 5 фактов о капитализме появились сначала на Ad Marginem.

экономика - Ad Marginem

Выбор подкаста «Это Базис»

«Беседы с дочерью об экономике», Янис Варуфакис

«Долг: первые 5000 лет истории», Дэвид Гребер

«Капитал в XXI веке», Тома Пикетти

«Посткапитализм. Путеводитель по нашему будущему», Пол Мейсон

Больше книг, написанных с левой оптикой:

Переводчик Уле Бьерга о том, зачем нам философия денег в 2023 году?

рекомендованные книги:

Подмочи богатых!

рекомендованные книги:

Богословие и политэкономия

Владимир Шалларь

вам может понравиться:

Янис Варуфакис о биткоинах. Почему государство контролирует деньги?

Дэвид Гребер о теологической природе труда

Рекомендованные книги:

Отрывок книги Яниса Варуфакиса «Беседы с дочерью об экономике»

Вам также понравится

Отрывок из книги «Как делаются деньги?»

Рекомендованные книги:

Презентация книги Дэвида Гребера «Бредовая работа»

Рекомендуемые книги:

Поставить труд с головы на ноги

Рекомендованные книги:

Статья Дэвида Гребера, послужившая основой книги

Григорий Юдин*

Дэвид Гребер

Рекомендованные книги:

10 книг об экономике в эпоху позднего капитализма

5 фактов о капитализме

экономика - Ad Marginem

Выбор подкаста «Это Базис»

«Беседы с дочерью об экономике», Янис Варуфакис

«Долг: первые 5000 лет истории», Дэвид Гребер

«Капитал в XXI веке», Тома Пикетти

«Посткапитализм. Путеводитель по нашему будущему», Пол Мейсон

Больше книг, написанных с левой оптикой:

Читайте также:

Переводчик Уле Бьерга о том, зачем нам философия денег в 2023 году?

читайте также:

рекомендованные книги:

Подмочи богатых!

Читайте также:

рекомендованные книги:

Богословие и политэкономия

Владимир Шалларь

Читайте также:

вам может понравиться:

Янис Варуфакис о биткоинах. Почему государство контролирует деньги?

читайте также:

Дэвид Гребер о теологической природе труда

читайте также:

Рекомендованные книги:

Отрывок книги Яниса Варуфакиса «Беседы с дочерью об экономике»

Читайте Также

Вам также понравится

Отрывок из книги «Как делаются деньги?»

читайте также:

Рекомендованные книги:

Презентация книги Дэвида Гребера «Бредовая работа»

Читайте Также:

Рекомендуемые книги:

Поставить труд с головы на ноги

ЧИтайте также:

Рекомендованные книги:

Статья Дэвида Гребера, послужившая основой книги

Григорий Юдин*

Дэвид Гребер

ЧИтайте также:

Рекомендованные книги:

10 книг об экономике в эпоху позднего капитализма

5 фактов о капитализме